Фрагмент

На рынке воздух в тот день был другой. Не мёртвый — люди всё так же торговались, тащили корзины, ругались, покупали соль и жир, — но стоило кому-то начать говорить про запад, как вокруг сразу стягивались уши, а потом разговор так же быстро обрывался. У гильдейской доски висел новый лист.

Крис прочитал его дважды. Временное ограничение на вылазки за пределы ближних руин. До особого решения. Одиночные выходы за установленную границу запрещены.

Он отошёл от доски с неприятным ощущением, будто кто-то опоздал совсем немного, но достаточно, чтобы это стало важным.

В кузне о новом листе уже знали. Один из охотников, увидев Криса, только качнул головой:

— Теперь и до мха нормально не дойдёшь.

— Мы и раньше на запад не рвались, — буркнул Руг, не отрываясь от работы. — А теперь и подавно не будем.

Кеш покосился на старших, но ничего не спросил. Вир, который сидел у стены и правил ремень, поднял голову.

— Отец с утра вернулся пустой, — сказал он. — Даже собак дальше старой осыпи не повёл. Говорит, зверь там уже не так себя ведёт. И тихо там стало как-то неправильно.

Барт, пришедший позже за Крисом, хмыкнул:

— Все про это твердят, а толком никто ничего не знает.

— Потому и твердят, — ответил Вир. — Если бы кто-то знал толком, уже бы решили, паниковать или нет.

После поля они втроём всё же вышли на пустырь, но работали в тот вечер хуже обычного. Барт торопился и злился, Вир всё время вслушивался в себя, будто пытался понять, где в его тревоге правда, а где только чужие слова, а Крис ловил себя на том, что несколько раз подряд слишком рано лезет за уколом.

— Опять за корпусом потянулся, — сказал Вир после третьего срыва.

— Знаю.

— Тогда не тянись за ним. Раньше ставь остриё. Пусть уже противник думает, как к тебе подходить.

— Легко сказать.

— А никто не говорил, что будет легко.

Остановились только в сумерках, когда дальше уже шла не тренировка, а пустое вымещение своего страха и злости, и уселись прямо на землю переводить дыхание.

— Отец этой осенью дальше южной осыпи почти не ходит, — сказал Вир, глядя в темноту. — Не потому, что страшно. Просто там теперь всё врёт: зверь, след, тишина.

Барт поскрёб носком пыль.

— И что тогда?

Вир пожал плечами.

— Что всегда. Кто сможет, пересядет на обозы. Кто не сможет — пойдёт в проводники по ближнему краю. А кто совсем прижат, начнёт резать скотину, которую до того берегли.

Крис слушал молча.

Его это било сразу с двух сторон. С одной — потому что запад снова сжимался и опасность, о которой шептались с осени, переставала быть далёкой. С другой — потому что вместе с западом сжимался и его собственный путь. Хороший корень не лежал в лавке каждый день, охотники приносили сырья меньше, аптекарь начинал считать жёстче. А значит, даже эта медленная горькая дорога через травы могла в любой момент стать уже, чем была.

В тот вечер домой он шёл уже без прежнего спокойствия. Копьё в руках сидело крепче, людей вокруг становилось больше, жизнь уже не казалась совсем пустой и чужой, как после решения совета. Но мир при этом делался хуже, и именно это Крис теперь чувствовал яснее всего.

От одной только этой мысли внутри поднималась злая сухая досада. Четвёртого слоя уже не хватало даже ему самому, чтобы стоять ровнее рядом с такими, как Вир, и не чувствовать всякий раз, где именно кончается его нынешняя сила. Пятый слой нужен был уже не ради голой жадности и не ради того, чтобы потом хвастаться перед Бартом. Просто Крису до ломоты захотелось наконец стать чуть увереннее в собственном теле и перестать всё время упираться в этот проклятый внутренний потолок.