Страница 5 из 73
Справа дрожь рвётся провалами, всё длиннее и глубже, и в кабину протягивает горелым маслом, тяжёлым и сладким, и этот запах садится поверх гари. Я добавляю ногу и держу её, пока машину не выравнивает, ищу то положение, в котором она идёт прямо. Оно неудобное. Оно всё время уползает, и я его всё время нахожу заново, и через минуту у меня начинает гореть бедро.
Гори. Через час будет хуже, и что тогда, я решу через час.
— Слышу, в хвосте опять! — кричит Тимка. — Пашка, их двое, они опять в хвосте!
Двое.
Холод между лопаток становится льдом и растекается вниз, до самого ремня.
Литвинов ведёт карандашом по карте, и я слышу, как карандаш царапает бумагу, и это единственный спокойный звук в мире. Он там работает. Он не спрашивает меня, что дальше. Он ведёт свою линию и ждёт, когда я скажу.
Значит, скажу.
— Держим курс, — говорю я и выговариваю каждое слово отдельно, чтобы они услышали порядок, а не то, что делается у меня между лопаток. — Литвинов, ориентир дальше. Тимка, слушай хвост. Федя, готовь сектор.
— По линейке, Пашка, — отзывается Литвинов. — Дам через минуту.
— Слушаю хвост!
— Готов, командир! — говорит Федя, и я слышу, как он там возится и устраивается поудобнее со своей ногой. — Мотор, зараза. Пашка, дотянет он у тебя?
— Дотянет, — отвечаю сразу, пока Тимка не услышал, как мотор проваливается у меня под ногой.
Дотянет, потому что другого мотора у меня для них нет. Он трясётся под правой рукой всё злее, провал в его дрожи растягивается, и машина уходит вправо каждый раз, как я ослабляю ногу.
— Пашка, — говорит Тимка, и голос у него делается тише и моложе. — Пашка, а мы дойдём?
Вот оно. Каждый молодой спрашивает это, спрашивает быстро, будто вопрос можно обогнать.
— Слушай хвост, Тимка, — говорю я. — Мне без твоих ушей никак.
— Слушаю, — говорит он, и слышно, как он выпрямляется в своём углу.
Литвинов больше не спрашивает. Тимка отвечает сразу. Федя возится со своей ногой и своим сектором.
Я раздаю им задачи по одной и слушаю, отвечают ли. Пока отвечают, экипаж не рассыпается.
Машина тянет вправо. Я держу её ногой и рукой и чувствую, как под правым ботинком мелко бьётся живое железо.
Я уже умирал сегодня. Час назад или полчаса, не знаю. Помню светлую землю, которую я держал пустой обеими руками, и как она вставала мне навстречу. Сколько с тех пор прошло, мне тут никто не скажет, и часов я в этой коробке не ищу.
Значит, могу опять.
— Да ну нахрен, — говорю я в шлемофон. — Я сегодня НЕ УМРУ!