Страница 2 из 73
Вот теперь пути назад нет. Даже в теории.
Кабина делается тихой. В этой тишине ко мне приходит белый кафель. Вода из разбитой трубы, бегущая поверх него. И детский ботинок.
Ботинок я вижу до шнурка.
Не сейчас.
Ладно, работаем.
Точка входа. Угол. Скорость.
Тридцать лет я заходил на полосу, и в этом ремесле не меняется ничего, кроме того, что с полосы обычно уезжают.
Лощина раскрывается передо мной целиком. Три серые пусковые стоят у портала. Между ними снуют люди, мелкие отсюда, как мошки. Кто-то машет руками, кто-то бросается к машинам. Я не даю глазам за них зацепиться, потому что глазам сейчас нужна одна точка — тёмный провал между створками.
Держу.
Левое крыло тянет мимо. Я кладу в управление спину, ногу и обе руки. Портал перестаёт ползти и остаётся в середине стекла.
Земля поднимается ко мне без рывка, быстро. В ней уже видны камни, колеи, серое и рыжее, складки брезента на ближайшей машине.
Всё.
— Вот так, девочки, — говорю я. — Вот так.
Тьма.
И в тьме что-то не сходится.
Кресло делается уже. Оно поджимает мне локти с обеих сторон, будто его затянули, и над головой опускается низко. Ровный вой за спиной рассыпается и начинает молотить — часто, тупо, поршнями. Керосин уходит, и вместо него в нос бьёт бензином и горячим маслом. Ремни другие. Жёстче и лежат не там.
И руки на управлении не мои.
Узкие в запястье, молодые, с обкусанным ногтем на большом пальце. Они держат правильно. Они знали, где брать, раньше меня.
— Пашка, да мать твою, ты что, оглох?!