Страница 50 из 98
Непонятно, чего в этих глубоких, сказанных его низким опасным голосом словах, было больше. Нежности или страсти, желания или любви – не той, о которой говорят, пишут книги или стихи. А, скорее той, которой страшатся, потому что если она исчезнет, после нее не останется ничего.
Но сейчас, когда Богдан был рядом со мной, я больше этого не боялась. Я больше ничего не боялась. Поэтому, когда он прижал меня к себе, на контрасте с водой обжигая горячим телом, я лишь подалась вперед. Желая слиться с ним воедино, и он не заставил долго ждать.
Один резкий рывок – и я снова стала его.
Он брал меня жадно, резко и остро, сначала в воде. Потом на берегу, терзая соски губами, сжимая их до боли, а после лаская языком.
Сначала на спине.
После – когда я стояла на коленях, и это меньше всего было похоже на нежность. Спасибо мягкому пледу, который меня спасал, потому что он входил в меня сильными, резкими движениями, то проникая на всю длину, то полностью выходя. Богдану нравилось снова врываться в меня, а мне нравилось принимать его в себя, чувствовать себя такой бесконечно наполненной, растянутой, только его..
Бесконечно его.
Навсегда.
К тому моменту, как мое тело снова содрогнулось в сладких спазмах, меня уже не держали ноги. Даже на коленях, поэтому Богдану пришлось меня подхватить и уложить на себя.
— Кажется, я сейчас умру, – призналась я, скрываясь в его объятиях от всего мира.
— Я не позволю, – ответил он.
Потом мы ели то, что нам собрали для пикника, и мне казалось, что вкуснее еды я не пробовала. Кусочки хрустящего хлеба, намазанного паштетом, которые Богдан отламывал и подносил к моему рту, никогда не пахли так восхитительно вкусно. И ягоды.. и капли вина, которые терпкой сладостью полыхали на губах, и подтаявший шоколад, которым он рисовал на моем теле узоры, а после слизывал их.
И я тоже. Я касалась его везде с такой жадностью, словно боялась, что он растворится. Ловила его хриплые стоны, сжимая пальцами бедра, а губами – напряженный ствол, как самое сладкое лакомство. До яростной пульсации и обжигающего губы мощного окончания.
Сказать, что я в нем растворилась – значит, ничего не сказать. Возможно, именно поэтому я чувствовала себя такой легкой и невесомой, когда одевалась. В одном нижнем платье, сливающемся по цвету с травой и листвой деревьев, я напоминала себе лесную фею, которая бесконечно и безгранично счастлива.
Домой я возвращалась в карете, но как на крыльях. Возможно, еще и потому, что Богдан на этот раз был рядом со мной: он сам не захотел отпускать меня одну. Правда, по дороге к городу над нами начали стягиваться тяжелые грозовые тучи.
Едва мы въехали в Талминбург, засверкало, загремело и полило так, что я с трудом могла различить, что происходит за окнами. К счастью, у кареты нас встречали с зонтиками, к Богдану тут же подбежал Евгений. Едва взглянув на меня – резко, остро, он что-то ему сказал, и Богдан изменился в лице.
— Увидимся позже, Алина, – произнес он, меняясь и в голосе, мгновенно ставшем более жестким. И в жестах: сейчас передо мной был Верховный, с которым я впервые познакомилась у Михаила в кабинете.
Этот мужчина и мой Богдан отличались столь разительно, что временами становилось непонятно, как они могут быть единым целым.
Встревоженная такой переменой, я быстро поднялась к себе в сопровождении Вениамина, который оставил меня лишь у двери в мои покои. Шагнув за двери, я окинула взглядом гостиную, но там никого не было. Поэтому я сразу прошла в комнату Снежаны и обнаружила лишь читающую в кресле Зарину.
— Где Снежана?! – воскликнула я, странным образом почувствовав холод под сердцем.
Который растекся по всему телу после слов няни:
— Так с отцом же. Верховный бестиар Южной Лазовии буквально час назад приехали.