Страница 42 из 61
Глава 19. Даша
Глава 19. Даша
Глава 19. Даша
Петербург, квартира Даши, ночь
Я не могу уснуть.
Рядом, на кухне, остался Роман. Он сказал, что ляжет на диване — «не хочу тебя стеснять, ты и так устала». Я не стала спорить. Но теперь лежу в кровати, смотрю в потолок и чувствую его присутствие. Через стену. Через коридор. Через пять лет разлуки.
Он здесь. Он нашёл меня. Он видел детей. Он не ушёл.
Я прижимаю к груди подушку — пахнет мной, но мне нужно, чтобы пахло им. Я встаю, накидываю халат, иду на кухню.
Он не спит. Сидит за столом, смотрит в окно. Пьёт чай — я заварила перед тем, как лечь, оставила заварку на столе. Он нашёл. Он всегда умел находить то, что нужно.
— Не спится? — спрашиваю я, останавливаясь в дверях.
Он поворачивается. В полумраке его глаза кажутся почти чёрными — серо-зелёные, которые я помню наизусть. Он похудел. Постарел. Но всё тот же. Мой.
— Не спится, — отвечает он. — Слишком много мыслей.
— Можно сесть с тобой?
— Это твой дом, — он улыбается. — Ты можешь садиться где хочешь.
Я сажусь напротив. Мы смотрим друг на друга. Тишина — не тяжёлая, нет. Она какая-то... наполненная. Тем, что не сказано. Тем, что пережито. Тем, что ещё будет.
— О чём ты думаешь? — спрашиваю я.
— О тебе, — он не отводит взгляда. — О детях. О том, как много потерял.
— Ты не терял, — качаю головой. — Ты нашёл.
— Слишком поздно?
— Никогда не поздно, — я протягиваю руку, касаюсь его пальцев. — Они маленькие. Они всё впитывают. Ты ещё можешь стать для них всем.
— А для тебя? — он переплетает свои пальцы с моими. — Я могу стать для тебя всем?
Я молчу. Внутри — ураган. Любовь, которую я не убила. Боль, которую не забыла. Страх, который не прошёл.
— Ты уже, — говорю я. — Ты всегда был.
Он встаёт, обходит стол, садится рядом. Берёт моё лицо в ладони, смотрит в глаза.
— Я не знаю, как это исправить, — говорит он. — Пять лет. Пять лет, которые я должен был быть рядом. Которые украли у меня.
— Не у тебя одного, — шепчу я. — У меня тоже.
— Прости меня, — он гладит большим пальцем мою щёку. — За то, что не нашёл раньше. За то, что поверил матери. За то, что оставил тебя одну.
— Ты не оставлял, — я чувствую, как слёзы подступают к горлу. — Ты не знал.
— Я должен был знать.
— Ты искал. Пять лет. Этого достаточно.
Он целует меня.
Не так, как днём — осторожно, боязливо. А так, как целовал когда-то — жадно, требовательно, будто я — воздух, которым он дышит. Я отвечаю. Мои руки скользят по его спине, чувствуют напряжённые мышцы, тепло живого тела. Он здесь. Он настоящий. Он мой.
— Я хочу тебя, — шепчет он в мои губы. — Сейчас. Здесь.
— Дети спят, — напоминаю я. — Стены тонкие.
— Тогда будем тихо, — он поднимает меня на руки. — Очень тихо.
Он несёт меня в спальню. Я не сопротивляюсь. Не хочу сопротивляться. Пять лет я ждала этого. Пять лет я представляла, как он войдёт в мою жизнь, в моё тело, в мою душу.
Он укладывает меня на кровать, нависает сверху. В полумраке я вижу его лицо — сосредоточенное, серьёзное, красивое. Его руки дрожат. Мои — тоже.
— Ты боишься? — спрашиваю я.
— Безумно, — признаётся он. — Я боюсь, что это сон. Что я проснусь, а тебя нет.
— Это не сон, — я касаюсь его щеки. — Я здесь. Я настоящая.
— Докажи, — шепчет он.
Я целую его. Сама. Сначала нежно, потом всё настойчивее. Мои руки расстёгивают пуговицы его рубашки — пальцы не слушаются, дрожат. Он помогает. Снимает рубашку, бросает на пол. Я вижу его тело — похудевшее, но всё такое же сильное. Шрамы на руках — следы операций. И новые морщины на лице.
— Ты изменился, — говорю я.
— Ты тоже, — он проводит рукой по моим волосам. — Стала красивее.
— Я похудела.
— Ты стала взрослее, — он целует мой лоб, веки, нос, губы. — Ты стала мамой. Это красит женщину.
Я снимаю с себя халат. Остаюсь в тонкой ночной рубашке — белой, простой, почти прозрачной. Он смотрит на меня, и в его глазах — голод. Пять лет голода.
— Ты прекрасна, — говорит он. — Как в первый раз.
— Я старше, — улыбаюсь я.
— Ты лучше, — он наклоняется и целует мою шею, ключицы, плечи. Я чувствую его дыхание на своей коже — горячее, прерывистое. Мои пальцы зарываются в его волосы.
— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я не переставала.
— Я знаю, — он поднимает голову, смотрит в глаза. — Я тоже. Никогда.
Он раздевает меня медленно. Словно боится спугнуть. Словно я — не женщина, а драгоценность, которую можно разбить. Сначала снимает рубашку — она летит на пол. Потом трусы — я помогаю. Потом он замирает, смотрит на моё тело.
— Ты помнишь, — говорю я. — Шрамы.
— Я помню каждый, — он проводит пальцем по шраму от аппендицита — старому, белому. — Но их стало больше.
— Роды, — я опускаю глаза. — Двойня.
— Это красиво, — он целует шрам на животе. — Это напоминает мне о том, что ты родила моих детей.
Я плачу. Не от боли, от нежности. От того, что он принимает меня всю — с растяжками, шрамами, изменившимся телом. Он не сравнивает с той девушкой, которой я была. Он любит ту, которая стала.
— Я люблю тебя, — повторяю я.
— Я тебя люблю, — отвечает он.
Он входит в меня медленно, плавно, давая привыкнуть. Я выдыхаю — не от боли, от полноты. От того, как долго я ждала этого. От того, как пусто было без него.
— Ты моя, — шепчет он. — Только моя.
— Твоя, — отвечаю я. — Всегда.
Он двигается — тихо, чтобы не разбудить детей. Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Он убирает мою руку, целует, шепчет:
— Не молчи. Я хочу слышать тебя.
— Дети...
— Они спят, — он ускоряется. — Я хочу слышать, как ты чувствуешь меня.
Я не сдерживаюсь. Стон вырывается из груди — тихий, но настоящий. Он целует меня, заглушая звуки. Мы двигаемся в унисон, как будто не было этих пяти лет. Как будто мы никогда не расставались.
— Я люблю тебя, — шепчу я в его губы.
— Я тебя люблю, — отвечает он.
Я кончаю первой — тихо, содрогаясь всем телом. Он чувствует это, замирает на секунду, а потом двигается быстрее, догоняя меня. Его дыхание сбивается, он стонет, прижимаясь ко мне так сильно, будто хочет стать одним целым.
Мы лежим в темноте, переплетённые, мокрые от пота. Я слушаю, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе.
— Как ты? — спрашивает он.
— Хорошо, — шепчу я. — Как никогда.
— Я тоже, — он целует меня в макушку. — Я тоже никогда.
Мы лежим, обнявшись, пока дыхание не выравнивается. Я глажу его по груди, он — по моим волосам.