Страница 27 из 61
Глава 11. Даша
Глава 11. Даша
Глава 11. Даша
Петербург, Васильевский остров
Петербург встречает меня ветром и серым небом.
Я стою на перроне Московского вокзала, сжимая в руках сумку. В другой сумке — ноутбук, папка с бизнес-планом, фотография родителей. Всё, что у меня есть. Внутри — две маленькие жизни, о которых никто не знает.
Настя опаздывает. Я не волнуюсь — Настя всегда опаздывает. Она появляется через десять минут — высокая, яркая, в чёрной кожаной куртке и массивных ботинках. Брюнетка с карими глазами, которые сейчас смотрят на меня с тревогой.
— Даша, — она обнимает меня так крепко, что я охаю. — Ты какая-то... бледная.
— Я беременная, — напоминаю я. — Двойней.
— Это не объясняет бледность. Ты ела сегодня?
— Не помню.
— Поехали, — она забирает у меня сумку. — Сначала покормим, потом будем разбираться.
Мы идём к машине — старому универсалу, который Настя называет «моя ласточка». Я сажусь на пассажирское сиденье, смотрю в окно. Петербург — другой. Не такой суетливый, как Москва. Более... спокойный. Каменный. Водный.
— Ты расскажешь мне, что случилось? — спрашивает Настя, выруливая с парковки.
— Потом, — отвечаю я. — Сначала поедим.
Она не настаивает. Настя умеет ждать.
Мы сидим в маленькой кофейне на Васильевском. Я пью травяной чай — кофе теперь нельзя. Настя ест круассан и смотрит на меня так, будто я — загадка, которую нужно разгадать.
— Я беременна от Романа Бельского, — начинаю я. — Его мать узнала. Предложила деньги на аборт.
— И ты взяла? — глаза Насти расширяются.
— Я взяла, — киваю. — Но аборт не сделала.
— Тогда зачем ты взяла деньги?
— Чтобы открыть центр, — я смотрю на неё. — Детский медицинский центр. Здесь. В Петербурге.
Настя молчит. Смотрит на меня долго. Потом говорит:
— Ты сумасшедшая.
— Знаю, — улыбаюсь я.
— В хорошем смысле, — она берёт меня за руку. — Я помогу. Чем смогу.
— Я знала, что ты так скажешь.
— Помещение я уже нашла, — Настя достаёт телефон, показывает фотографии. — Бывший детский сад на Василеостровской. Заброшенный, но крепкий. Окна большие, потолки высокие. Твоё?
Я смотрю на фото. Облупившаяся краска, выбитые стёкла, запущенный двор. Но я вижу другое — светлые стены, игрушки, детей.
— Моё, — говорю я. — Поехали смотреть.
Здание встречает нас запахом сырости и запустения.
Мы идём по коридорам — бывшие группы, раздевалки, кухня. Стены расписаны детскими рисунками, которые выцвели от времени. На полу — куски линолеума, мусор.
— Это будет дорого, — замечает Настя.
— Деньги есть, — отвечаю я. — Много.
— Сколько именно?
Я называю сумму. Настя свистит.
— Это не «много». Это состояние.
— Это цена жизни моих детей, — говорю я. — По крайней мере, по версии Елены Бельской.
— Ты не сделала аборт, — Настя смотрит на меня. — Ты взяла её деньги и не сделала аборт. Она убьёт тебя, если узнает.
— Не узнает, — качаю головой. — Я исчезла. Я для неё мертва.
— А для Романа?
Я молчу. Это больно. Очень больно.
— Он не должен знать, — говорю я наконец. — Не сейчас. Может быть, никогда.
— Ты любишь его, — это не вопрос.
— Очень, — шепчу я. — Поэтому и ушла. Чтобы не разрушать его жизнь.
Настя обнимает меня. Я чувствую тепло её рук и позволяю себе заплакать впервые за всё время.
— Мы всё сделаем, — говорит она. — Центр. Дети. Всё. Ты не одна.
— Я знаю, — отвечаю я. — Поэтому я здесь.
Первые недели в Петербурге — бесконечный марафон.
Настя нашла мне комнату в коммуналке — недалеко от будущего центра. Маленькую, тесную, с общим туалетом и кухней. Но дешёвую. Деньги нужно беречь — они пойдут на центр, не на роскошь.
Каждое утро я прихожу в здание бывшего детского сада. Строители — Настя нашла бригаду по знакомству — уже начали работу. Сначала вывоз мусора, потом демонтаж старой отделки. Я стою в стороне, держусь за живот и смотрю.
— Вам нельзя здесь находиться, — говорит прораб, мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами. — Краска, пыль, всё это.
— Я врач, — отвечаю я. — Знаю меры предосторожности.
Он качает головой, но не спорит. Я плачу ему больше, чем обычно, — за скорость и качество. Деньги решают многие проблемы.
Вечером я возвращаюсь в комнату, падаю на кровать и ложусь, обняв подушку. Иногда звоню Роману. Он не берёт трубку. Я не оставляю сообщения. Что я скажу? «Привет, я ушла, потому что твоя мать заплатила мне за аборт, но я не сделала его, я в Петербурге, я люблю тебя»?
Я не могу.
Я просто слушаю гудки и кладу трубку.
На третьей неделе Настя приносит эскизы.
— Смотри, — она раскладывает на полу моей комнаты листы ватмана. — Здесь будет приёмная, здесь игровая зона, здесь кабинеты врачей. Всё светлое, всё безопасное.
Я смотрю на рисунки и чувствую, как внутри поднимается что-то огромное. Надежда. Счастье. Страх.
— Это прекрасно, — говорю я. — Ты гений.
— Я знаю, — улыбается она. — Твой центр будет лучшим в городе.
— Не лучшим, — поправляю я. — Бесплатным. Для всех.
— Для всех, — кивает она. — Я помню.
Мы сидим на полу, пьём чай, смотрим на эскизы. Я рассказываю о своей мечте — чтобы сюда мог прийти любой родитель, независимо от достатка. Чтобы дети получали помощь, даже если у мамы нет денег на лекарства.
— Ты изменишь этот город, — говорит Настя. — Я верю.
— Я хотя бы попробую, — отвечаю я.
На пятый неделе я чувствую шевеление.
Сначала не понимаю — кажется, что бабочки в животе. Но потом осознаю: это они. Мои дети. Они дают знать, что здесь, что растут, что ждут встречи.
Я ложусь на кровать, кладу руки на живот. Закрываю глаза.
— Здравствуйте, мои хорошие, — шепчу я. — Я ваша мама. Мы скоро увидимся.
В ответ — лёгкий толчок. Или мне кажется. Но я верю, что это — ответ.
В тот же день я покупаю две одинаковые погремушки — голубую и розовую. Пока не знаю, кто будет кто. Но хочется и мальчика, и девочку. Я ставлю их на полку рядом с фотографией родителей.
— Бабушка, дедушка, — говорю я. — У вас будут внуки. Двое. Присмотрите за ними, пожалуйста.
Я зажигаю свечу. Смотрю на огонь и плачу.
Седьмая неделя. Строительство идёт полным ходом.
Стены выровнены, полы залиты, окна вставлены. Я хожу по будущему центру и представляю, как здесь будут бегать дети, как будут улыбаться их мамы.