Цена твоей памяти

Глава 20. Правда между нами

Комната Изольды вернулась рывком.

Сначала я поняла, что мои пальцы всё ещё лежат на висках Адриана. Потом пришла боль — резкая, до белых пятен перед глазами. А после неё — запах пыли, старого дерева и сухих трав.

Я отдернула руки.

Адриан сидел в кресле Изольды, откинув голову назад. Лицо у него было белым, почти серым. На виске проступила тонкая линия крови. Несколько секунд он тяжело дышал, словно его вытащили из ледяной воды.

Шепот лежал на столе рядом с ножом. Черная шерсть на загривке дрожала, золотые глаза были полузакрыты. На рукояти ножа ровно светилась первая насечка.

Медальон лежал среди записей Изольды.

Маленькая серебряная вещь.

Из-за неё вся моя жизнь вдруг получила другое начало.

В комнате стояла тишина. Адриан молчал. Шепот молчал. Даже старые страницы на столе лежали неподвижно, хотя из щели под дверью тянуло холодом.

Я посмотрела на медальон, на нож, на старое кресло, на ссадину у Адриана на виске.

Изольда была моей матерью.

Я не произнесла это вслух. Слова застряли в горле — слишком большие, слишком поздние. Я будто держала их во рту вместе с кровью и никак не могла проглотить.

Я была той девочкой. Той, кого она спрятала.

Адриан открыл глаза. Я не могла поднять на него взгляд сразу — знала, что если встречусь с ним, сломаюсь окончательно. Но краем сознания я всё равно увидела: его дыхание дрогнуло, плечи замерли. Он тоже понял.

Та девочка, которую Изольда вытолкнула в тайный ход, выжила. Выросла. Пришла в Цитадель под чужим именем. Спорила с ним, лгала ему, спасала его, лезла в его память, дразнила, злила, заставляла лед трещать там, где он годами молчал. И теперь стояла перед ним.

Дочь Изольды.

Адриан поднялся из кресла. Медленно, с усилием. Одна рука на секунду сжала подлокотник, и старое дерево тихо скрипнуло.

— Вивьен…

Он сделал шаг ко мне. Я отступила сразу. Пятка ударилась о ножку стола, одна из тетрадей Изольды соскользнула на пол и раскрылась где-то посередине.

Адриан остановился.

Я тоже.

Только тогда я поняла, что сделала. Головой я знала: Валериус сделал из него оружие, вложил ложь в нужные места, подвел его к приказу и назвал это долгом. Но мои ноги уже отступили. Кожа на руках покрылась мурашками. Пальцы сами сжались. В груди стало тесно, будто я снова оказалась в том темном ходе, куда Изольда когда-то вытолкнула маленькую девочку.

Я смотрела на Адриана, но слышала не его нынешний голос. Другой, холодный и ровный. Тот, из памяти.

— Стойте, — сказала я тихо.

Адриан замер. Его рука, уже тянувшаяся ко мне, дрогнула и опустилась. Он смотрел на меня — и в его глазах боролись два желания: подойти ближе, коснуться, убедиться, что я реальна, и дать мне место, которое я так отчаянно вырывала между нами. Он выбрал второе.

— Хорошо, — сказал он наконец. Голос был ровным, но я слышала, как тяжело даётся ему это спокойствие.

Я прижала к себе Шепота, чувствуя, как дрожит его тело. Пальцы сами нащупали опору в его шерсти.

— Живой? — спросил Адриан.

— Живой. И обижен, что вы сомневались.

Шепот приоткрыл один глаз и слабо фыркнул. На лице Адриана мелькнуло что-то мягкое. Совсем на миг. Потом он снова посмотрел на меня — и эта мягкость стала больнее любого холода.

— Я любил её, — сказал он просто.

Я ждала злости. Ревности. Хоть чего-нибудь острого, за что можно ухватиться. Но внутри стало тихо.

Изольда больше не была только именем в записях. Она была живой: смеялась в том тайном ходе, ругалась с ним, прятала нож, выращивала травы в глиняных горшках, касалась вот этого стола, сидела в этом кресле. Её любили. А я потеряла её раньше, чем успела узнать.

— Она пыталась спасти вас, — сказала я.

— Да.

— А вы…

Я замолчала. В горле стоял комок, мешая говорить.

Адриан договорил сам:

— А я поверил тому, что вложил в меня Валериус.

Он говорил ровно, но прежнего льда в голосе уже не было. Слова давались ему тяжело. Он вытер кровь с виска — рука дрогнула.

— Я видел её лицо. Слышал собственный голос. Верил, что поступаю правильно. Все эти годы я помнил ненависть. А лица — нет.

Он посмотрел на медальон.

— Очень удобно.

Я невольно усмехнулась.

— У Валериуса вообще талант к удобству. Особенно когда страдают другие.

Адриан не улыбнулся.

— Его ложь годами жила под видом моей собственной памяти.

Я понимала. Слишком хорошо понимала. Он тоже сидел в клетке — просто его клетка была красивее моей: лёд, долг, титул и чужие слова вместо собственной памяти. Но это понимание не отменяло того, что я чувствовала.

— Я знаю, что это сделал Валериус, — сказала я. — Знаю, что он сломал вашу память. Знаю, что вы сами были в ловушке.

Адриан слушал молча.

— Но когда я закрываю глаза, я слышу ваш голос. Не его. Ваш.

Комната словно стала меньше. Кресло Изольды, стол, медальон, нож, пыль, запах сухих трав — всё было слишком близко. Слишком настоящее.

Я сглотнула. Во рту стало горько.

— Я хочу… хочу сказать, что виноват Валериус. И вы тоже жертва. Я должна это помнить.

Голос сорвался на последних словах.

Я сглотнула снова. Руки, прижимающие Шепота, дрожали.

— Но моя мать умерла там, где звучал ваш приказ.

Слово «мать» вышло тихо. И сразу стало настоящим. До этого оно жило внутри, как рана под тканью. Теперь ткань сорвали.

Я замолчала. В горле застрял комок, и я не пыталась его проглотить. Позволила себе просто стоять и смотреть на Адриана.

Адриан закрыл глаза на секунду, потом открыл.

— Да.

Без «но». Без просьбы понять. Без защиты.

Я почти возненавидела его за это.

— Не делайте так, — сказала я.

— Как?

— Не принимайте всё молча. Так мне сложнее злиться.

На его лице дрогнула боль.

— Злись, если иначе сейчас не можешь. Я не стану спорить.