Страница 37 из 46
— Значит некто, активно разыскивающий информацию об «источнике бессмертной силы» понятия не имеет о кладе Бухарского Эмира. И логично предположить, что этот некто — вовсе не Ростиславцев, так как для Ростиславцева клад куда привлекательнее, чем легенда об «источнике бессмертия». Для меня во всем этом есть ещё одна загадка — если Ростиславцев действительно не умер, а просто сменил пол — то почему он за столько лет так и не удосужился заняться кладом? Ведь если бы клад был найден — какие-то из составляющих его предметов так или иначе засветились бы на соответствующем рынке, и конечно Масон знал бы о них. А ещё я понял, что этому загадочному Некто — совершенно не зачем привязывать к местности старинную карту со шкатулки — потому что он и так знает, где находится изображенное на ней место. И не он один. Что скажешь — Доктор? Я прав? Поведай нам свою мужскую историю, отчего тебя — скромного психолога — с завидным упорством хотят изничтожить, да ещё такими экстравагантными методами?
Прокпеня тяжко вздохнул — он действительно не знал с чего начать и промямлил:
— Я однажды, ну по молодости, влюбился в дочку академика, — хотя это, конечно, совсем другая история…
— А ты нам расскажи не другую, а именно ту — про желтых змеек, камни и то, как ты вообще стал Прокопеней, — твердо задал наводящие вопросы Сергеич. Вот уж ясновидец доморощенный!
Игорь Николаевич начал свой рассказ…
Он действительно не всегда был Прокопеней. От батюшки ему досталась фамилия Коновалов, отчество Викторович, а ещё аналитический склад ума и тяга к естественным наукам. Хотя, как человек самокритичный, он понимал, что Коновалов — не самая подходящая фамилия для Нобелевского лауреата. А вот генерал Коновалов — совсем другое дело. Звучит гордо. Юный Игорек так реалистически представлял себя убеленным сединами почтенным старцем, читающим лекцию многочисленной студенческой аудитории, в накинутом поверх генеральской формы хрустящем белом халате, что даже поступил в военно-медицинскую академию в славном городе Санкт-Петербурге, который тогда ещё называли просто Ленинградом.
Но тяга к знаниям оказалась вещью опасной. То есть, кандидатом наук Доктор, разумеется, стал. Да только на собранном им в африканских бушах и калмыцких степях бактериологически активном материале защитился ещё добрый десяток научных руководителей и прочих прихлебателей, включая жениха той самой дочки академика. И он с рыцарским задором отправился искать правду.
Поиск истины завершился в 1989 году, в обшарпаном инфекционном госпитале невдалеке от Термеза. Признавшись самому себе, что Пастера из него не получилось, да ещё что бы не спится окончательно, на почве мрачных дум и однообразной госпитальной жизни, он начал увлеченно заниматься гомеопатией, особенно теми препаратами, что изготавливали на основе разведений змеиных ядов. Благо змей в округе было великое множество, и на досуге он с интересом тестировал их яды в различных пропорциях на бактериологическом сырье, которого тоже было в изобилии, и вирусных культурах, злорадно размышляя о том, как выйдет в отставку, откроет частную практику и фантастически разбогатеет. В те далекие перестроечные годы мирное население было охвачено кооперативной лихорадкой.
Но честолюбивой мечте о богатстве тоже не суждено было сбыться. В одно хмурое утро в госпиталь под усиленной охраной доставили несколько носилок покрытых кислородными палатками и вручили ему — предварительно истребовав массу дополнительных подписок о секретности. Доктор был сильно удивлен все-таки работал над бактериологическим оружием и допуски имел достаточно высокого уровня. Никаких комментариев в отношении происхождения патологии или рекомендаций по лечению от доставивших пациентов сопровождающих лиц не последовало. Но это был только первый крохотный камешек хлынувшей лавины удивительных и не объяснимых событий…
В носилках содержались пациенты — их состояние при визуальном осмотре напоминало сильную степень радиоактивного ожога на фоне геморогической лихорадки — хотя и это вряд ли корректное сравнение, поскольку у больных не было жара или иных присущих лихорадке проявлений. Ничего подобного он раньше не наблюдал — кожа экстраординарных больных словно полностью облезла, а небольшие, если быть точным, не больше 30 процентов от общей площади, сохранившиеся участки покрыты странной кровавой испариной, а оголенные участки тканей усеяны кровоточащими изъязвлениями. Правда, нагноительных процессов он нигде не отметил. Сами больные пребывали в бессознательном состоянии, а температура их тел едва дотягивала до 34 градусов.
Доктор, с энтузиазмом геолога набредшего на золотую жилу, принялся за сбор и изучение анализов. И зашел в полнейший тупик. Если верить не только рутинным анализам крови, а и многочленным посевам на разнообразные культурные среды и прочим достижениям лабораторной мысли — перед ним были совершенно здоровые люди с несколько сниженной реактивностью организма. Можно даже сказать патологически здоровые — он натер себе глаз об оптику микроскопа, но так и не нашел в их телах аж никаких болезнетворных микробов, вирусов или грибков, ни следов радиоактивного воздействия, химических веществ или ещё чего ни будь подобного. Что привело больных в нынешнее плачевное состояние оставалось загадкой, и как их лечить — он тоже не знал. Что бы хоть как-то документально зафиксировать физический статус странных пациентов он ежедневно под разными углами фотографировал их стареньким «Зенитом». Разглядывая фотографии сделанные в течении нескольких суток Доктор заметил довольно странную деталь на снимках казалось что струпы и ранки на телах образуют арабскую вязь…
К концу недели один из пациентов — всего странных больных было трое умер. Любознательного Доктора сразу же проинструктировали о необходимости сжечь тело, не допуская вскрытия, с массой предосторожностей которые используют только при подозрении на наличие особо опасных инфекций.
Зато статус двух других больных стабилизировался, кровавый пот прекратился, а области язв и струпов, стали затягиваться тоненькой регенерирующейся кожицей. Только вот странное дело — когда он пытался взять очередной соскоб в поисках возбудителей заразы, ему показалось, что на коже было что-то вроде татуировки — в виде все той же арабской вязи.