Авигея

Самолёт прибыл, пассажиры начали подниматься, доставать вещи, говорить, и этот обычный, почти будничный шум показался ей чужим, нереальным, как будто всё происходило в другом мире, в который она больше не принадлежала. Вениамин поднялся первым, не выпуская её руку, и потянул за собой, не давая времени ни на осмотр, ни на попытку сориентироваться. Они двигались вместе с потоком людей, но при этом отдельно от него – как будто внутри этого движения существовала своя, замкнутая линия, в которой не было ни случайностей, ни свободы.

Аэропорт встретил их влажным, тёплым воздухом, в котором смешивались запахи кондиционеров, чужих духов и чего-то сладковатого, непривычного, усиливающего ощущение чужой страны, чужого пространства, где каждая деталь говорила о том, что она далеко от дома. Надписи, объявления, лица – всё было незнакомым, и от этого становилось ещё тяжелее. Контроль прошли быстро. Вениамин держал документы сам, отвечал за двоих, не оставляя ни секунды, в которую она могла бы вмешаться, и со стороны всё выглядело так, будто он просто сопровождает слегка уставшую, плохо себя чувствующую женщину, которой нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Вероника шла рядом, иногда чуть запаздывая с шагом, и каждый раз его пальцы сжимались сильнее, возвращая её в нужный темп, не позволяя ни на мгновение выпасть из этой выстроенной им реальности.

Когда они вышли из здания, воздух стал ещё плотнее, тяжелее, как и всё в этой стране – чужой, непривычной, давящей, окончательно закрепляющей ощущение оторванности – как будто назад дороги уже не существовало. Машина была не такси, в привычном смысле, а заранее заказанный автомобиль, водитель которого даже не пытался заговорить, только коротко кивнул и открыл дверь. Вениамин усадил её внутрь, сам сел рядом, и только когда машина тронулась, позволил себе чуть расслабиться, но не отпуская её ни на секунду.

– Запомни, – сказал он негромко, глядя вперёд, – здесь ты никого не знаешь. Я – единственный человек, который может тебе помочь.

Он повернулся к ней, и его взгляд на этот раз был прямым, тяжёлым.

– И, если ты решишь, что можешь играть со мной, надеюсь, ты знаешь о последствиях.

Он не договорил, поскольку был уверен, что она помнит и понимает.

Город за окнами мелькал яркими пятнами – огни, вывески, чужие лица, движение, в котором было слишком много жизни, слишком много свободы, чтобы она могла в неё включиться. Гостиница оказалась большой, современной, с холодным, безупречным интерьером, в котором не было ничего лишнего, ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом, кроме ощущения временности и отчуждённости. На ресепшене он снова говорил за двоих, оформлял документы, получал ключ, и всё это время Вероника стояла рядом, тихо, неподвижно, как будто действительно была просто уставшей спутницей, которой нужно лишь дойти до номера и лечь. Затем они вошли в лифт, прошли по коридору и зашли в номер. Когда дверь закрылась за их спинами, звук щелчка показался слишком громким, и каким-то окончательным. Вениамин отпустил её не сразу, сначала посмотрел – внимательно, оценивающе, словно проверяя, достаточно ли она поняла, достаточно ли сломлена, чтобы не пытаться снова выкинуть что-то подобное. Для него, за эти сутки, её выходки стали уже поперёк горла.

– Отдыхай, – сказал он, отпуская её руку и спокойно, снимая пиджак. – Я тоже чертовски устал.

Вероника осталась стоять на месте. Вениамин заглянул в бар, налил себе выпить, после чего отправился в душ. В комнате стало тихо, и в этой тишине, среди чужих стен, где каждый звук, каждый запах и взгляд были незнакомы, она вдруг отчётливо поняла, что оказалась там, где всё зависит не от случая, не от удачи, а только от его решений и от того, насколько долго она сможет выдержать. Вероника присела на диванчик, и её пронзила мысль:

«Альберт! Как он отреагировал на её исчезновение? Или никак?»

Веронике стало очень холодно от того, что Аглая – её родная сестра, оказалась способна на такое жестокое безумие. В голове не укладывалось, как она всё это провернула. Девушка встала и подошла к двери... конечно, ключа не оказалось. Вероника кинулась к телефону, но, к её разочарованию, аппарат в их номере не был подключен... Этот ужасный мужчина предусмотрел все варианты её возможностей уйти от него. От отчаяния, она заплакала.

«А где-то там, именно сейчас, Аглая вживается в роль жены Альберта... Неужели он ничего не заметит и не почувствует? Скорее всего, так и будет... Во всяком случае, до интимной близости».

Её сердце сжалось в мучительной судороге и горячие слёзы, буквально обожгли глаза.

– Он должен понять... – прошептала Вероника и смахнула их ладошкой. – Он ведь любит меня... Он почувствует подмену...

Но полной уверенности не было. Родные люди – родители, – почти никогда не могли их различить, это было известно всем. Мама всегда старалась по-разному заплетать их волосы, надевать разного цвета одежду или использовать какие-либо другие атрибуты – заколки, резиночки, браслетики. Когда девочки подросли, то часто менялись этими знаками различия, а после весело смеялись над растерянностью мамы или бабушек. Феномен абсолютной схожести во всём раньше забавлял, они гордились этим фактом и очень часто им пользовались, но теперь... Это выглядело, как насмешка судьбы, как расплата за их шутки и всевозможные мелкие пакости. Она подошла к окну, задумчиво посмотрела вниз, вздохнула – слишком высоко...

Вениамин наконец вышел из душа. Он прошёл мимо Вероники, как мимо предмета мебели. Потом выглянул из спальни и приказным тоном велел ей принять душ и ложиться спать. Она ещё раз посмотрела в окно – на огни чужого мира и молча отправилась в ванную комнату. Стоя под душем, она отчётливо вспомнила Авигею. Слова этой странной девушки всё-таки коснулись их обоих... Не совсем так, как она тогда сказала, но теперь это было совсем не важно.