Страница 57 из 81
Глава 52. Осколки правды
Глава 52. Осколки правды
Её слова повисают между нами, словно лезвие, готовое упасть.«Ты мстишь самому
себе» . Я сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Хочется
закричать, опровергнуть, швырнуть в неё что‑то резкое — но слова застревают в горле.
Ника делает шаг назад, будто боится приблизиться к тому, что только что увидела. В её
глазах — не жалость, не страх даже! А холодное, безжалостное понимание. И это, сука, ранит
сильнее любых обвинений. Бьёт точно в цель, сшибая с ног.
Какого хера?!
Почему какая-то мелкая девка всё понимает и всё знает?! Да они нихрена не знает! Сука!
Борюсь с гневом внутри себя. Потому что если показать его ей, то она убедится в собственной
правоте. А это не так. Не должно быть так, сука!
Всё под контролем! Под моим контролем!
— Ты думаешь, я не знаю, что делаю? — наконец выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал
ровно. — Думаешь, это импульсивная истерика обиженного мальчишки?
Она молчит, лишь слегка наклоняет голову, словно давая мне шанс объясниться. Но мне нечего
сказать. Вернее, есть — но эти слова никогда не пересекут барьер моих зубов.
И взгляд сам интуитивно скользит по её лицу и упирается в мочку уха. Эти серьги. Почему они
не дают мне покоя? У неё же были другие! Я помню, блять! Что бы она мне ни пыталась наврать!
Какого хрена она сменила серьги?! Зачем?! Сейчас не та ситуация!
И вообще… она изменилась! Она не говорит, что произошло. Но я догадываюсь.
Кое-кто затеял двойную игру? Так, Ника?
Щурюсь, впиваясь в неё тяжёлым взглядом.
— Я знаю, чего хочу, — цежу я.
Она молчит сначала, а потом словно усмехается. Но эта усмешка… она какая-то не та!
— Хочешь, чтобы я поверила, что ты контролируешь ситуацию? Посмотри вокруг. Мы заперты. Нас
слушают, — и словно осекается. Ещё и по сторонам осматривается.
А потом будто спохватывается и опускает взгляд в пол. Облизывает губы.
Что такое, Ника?
Усмехаюсь в мыслях своей догадке.
— Нас используют, — продолжает она, поднимая на меня взгляд. — А ты… ты просто играешь в
героя, потому что иначе придётся признать, что ты тоже жертва.
Сука! Её голос — как скальпель, вскрывающий нарывы. Я чувствую, как внутри что‑то дрожит,
но тут же хватаюсь за привычную броню цинизма.
— Жертва? — переспрашиваю я, растягивая слова. — Нет. Я выбрал это. Сам.
— Выбрал? — чуть ли не кричит она. — Ты выбрал боль. Ты выбрал одиночество. Ты выбрал…
меня. Но не потому, что я тебе нужна. А потому, что так удобнее. Потому что я — ещё один
способ наказать отца. Ещё один инструмент.
Её голос дрожит, но не от слабости — от накопившейся обиды. Я вдруг понимаю, что сейчас
передо мной другая Ника — живая, раненая, злая — и требует признания своей правоты. Чтобы
что? Спасти нас? Меня?! Нахрен мне не сдалось её спасение!
— Что ты хочешь от меня? — спрашиваю я, глядя на неё исподлобья.
Она смотрит на меня долго, пристально. Потом медленно произносит:
— Правды. Хотя бы раз скажи правду. Про отца, про месть, про свои «правила». Просто… кто ты
на самом деле?
Тишина давит на уши. Её вопрос — как удар под дых.«Кто ты на самом деле?»
Я открываю рот, но слова не идут. В голове — хаос. Правду? Какую правду она хочет услышать?
Что я сам не знаю, зачем всё это начал? Что каждый шаг — это попытка доказать самому себе,
что я сильнее, чем был тогда, в детстве, когда…
Нет. Нельзя.
Нельзя показывать слабость.
— Я… — начинаю я, но голос звучит хрипло, незнакомо.
Она ждёт. Не торопит, не давит — просто смотрит. И в этом взгляде нет ни насмешки, ни
презрения. Только ожидание. Как будто она действительно верит, что я смогу сказать что‑то
важное.
Глупо.
Я резко отворачиваюсь, делаю шаг к окну. Стекло холодное, мутное. За ним — ничего. Только
серая пелена, размытые очертания деревьев. Как и в моей голове.
— Ты хочешь правду? — наконец произношу я, не глядя на неё. — Хорошо. Правда в том, что я
ненавижу его. Ненавижу так, что это стало частью меня. Каждый день, каждый вздох — это
ненависть. И да, я использую всё, что могу, чтобы сделать ему больно. Даже тебя.
Она не отвечает. Я чувствую её взгляд на своей спине, но не оборачиваюсь.
— Ты думаешь, я не понимаю, что это разрушает меня? Понимаю. Но это мой выбор. Мой способ
выжить. Потому что если я перестану ненавидеть, то…
Замолкаю. Потому что дальше — пустота. Потому что без ненависти я — никто.
— Потому что без этого ты не знаешь, кто ты? — тихо спрашивает она.
Её голос — мягкий, почти нежный. И это ещё хуже. Потому что нежность — это слабость. А
слабость — это смерть.
Резко оборачиваюсь.
— Не надо меня жалеть! — срываюсь я. — Не надо смотреть на меня так, будто я какой‑то
несчастный ублюдок, которого нужно спасти! Я не хочу быть спасённым!
Она не отступает. Даже не моргает.
— А чего ты хочешь? — спрашивает она. — Чегона самом деле хочешь?
Я замираю.
Чего я хочу?
Не знаю.
Знаю только, что не могу остановиться. Не могу отпустить эту ненависть, потому что тогда
останется только пустота. А пустота — это страшнее всего.
— Я хочу, чтобы он почувствовал то же, что и я, — шепчу я, и голос звучит глухо, почти
безжизненно. — Хочу, чтобы он понял, что его деньги, его власть — ничто. Что он не всесилен.
Что его сын… его «надежда»…
Сжимаю кулаки, чувствую, как ногти впиваются в кожу.
— Что его сын не простит.
Ника медленно подходит ближе. Её шаги тихие, почти бесшумные. Она останавливается в шаге от
меня, смотрит прямо в глаза.
— И что потом? — спрашивает она. — Когда он почувствует это? Что будет дальше?
Я молчу. Потому что ответа нет.
Потому что после этого — ничего.
Она протягивает руку, касается моего запястья. Её пальцы холодные, но прикосновение
обжигает.
— Ты не сможешь жить с этой ненавистью вечно, — говорит она тихо. — Она сожрёт тебя
изнутри. И тогда… тогда не останется ничего. Ни тебя, ни меня, ни этой игры. Ничего,
Артур...
Я хочу отшатнуться, сбросить её руку, но не могу. Потому что в её словах — правда. Та
самая, которую я так боюсь признавать.
В комнате становится тихо. Слишком тихо. Только наше дыхание, только стук сердца, который я