Страница 45 из 81
Глава 44. Я привык быть другим
Глава 44. Я привык быть другим
— Выходи, — с усмешкой произношу я, стоя около закрытой двери. — Слышишь? Долго там сидеть
собралась?
Молчит. Но я знаю, что она там. Я словно слышу её дыхание и чувствую её страх. Боится. А
меня это заводит. Адреналин новой порцией устремляется по венам. Разгоняется и выстреливает
прямо в пах.
Не думал, что эти игры так возбуждают.
— Хоть бы душ приняла, — хмыкаю. — Выходи. Или так и будешь в сперме и крови сидеть?
Нравится?
— Не твоё дело! — слышу, наконец, знакомый голос.
Усмехаюсь.
— Выходи, — говорю уже спокойнее. — Боишься? Не трону, — произношу это, а сам понимаю, что
вру.
Хотя нельзя ведь. Нельзя, сука!
Прав Влад: не надо было девчонку сюда тянуть! Теперь куда её?
Хмурюсь, понимая, что я хотел этого. Хотел, чтобы грёбанная Ника со мной тут осталась. В
плену. Это же, сука, шанс. Ведь мог сделать так, чтобы одному сюда попасться. А она? Там
осталась бы? И кто-то бы её трахнул там?! Конечно, трахнул бы! С её-то задницей!
Злюсь на Нику и со всего размаха впечатываю кулак в дверь.— Открывай! Ну?!
Ника в ответ не издаёт ни звука. Словно реально чувствует мою злость. По голосу наверняка
поняла. Но скрывать больше не могу. Мне надо на ком‑то её выместить. Надо!
— Выходи! — рычу в дверь. Осматриваю её.
Нике не откажешь в хитрости. Чтобы спрятаться, она выбрала комнату с крепкой деревянной
дверью. И замок хороший. От моих ударов дверь даже не колыхнётся.
Сжимаю и разжимаю пальцы — костяшки горят, но боль лишь подстёгивает. Делаю шаг назад,
прикидывая, хватит ли размаха, чтобы вышибить дверь плечом. В голове пульсирует одна мысль:
«Открывай!»
— Ника! — голос срывается на хрип. — Выходи, нам надо поговорить!
Тишина. Такая плотная, что кажется, будто воздух в коридоре сгустился и давит на виски.
Прикладываю ухо к дереву — ни шороха, ни вздоха.
Оглядываюсь по сторонам, ищу что‑то, чем можно поддеть замок. Взгляд цепляется за тяжёлую
бронзовую статуэтку на консольном столике у стены. Подхватываю её, взвешиваю в руке.
Достаточно увесистая.
— Последний раз говорю: открывай! — бью основанием статуэтки по замку. Металл лязгает, но
не поддаётся.
В этот момент изнутри доносится тихий, почти неслышный всхлип. Моё сердце пропускает удар.
— Ника… — голос вдруг становится тише, будто весь гнев вытек сквозь трещины в
самообладании.
Я опускаю статуэтку, чувствую, как руки становятся ватными. Всё это время я рвался внутрь,
готовый обрушить на неё свой гнев, а она…
Она, сука, плачет!
Меня никогда не трогали бабские слёзы. Никогда! Похер вообще!
Но сейчас…
Что это?
Это я?
Сука.
— Ну, и хуй с тобой! — цежу сквозь зубы и напоследок ещё раз пинаю дверь до боли в ноге.
Не хочу сейчас её видеть. У меня словно броня спала. И я не хочу, чтобы она это поняла. Мне
надо одному побыть.
Возвращаюсь в комнату, скидываю полотенце и надеваю спортивные штаны. Здесь, в подвале,
есть комната с боксёрской грушей. Я её почти сразу нашёл. Вот то, что мне сейчас нужно.
Сбегаю по ступенькам туда и с размаха бью кулаком, даже не обмотав его лентой. Кожа горит,
костяшки ноют — но это лишь отголосок той боли, что рвёт изнутри.
Я вымещаю на груше всю злость на себя. Свои эмоции от того, что чувствую. Так не должно
быть. Не должно!
Я другой. Я не такой, сука!
Подключаю вторую руку. Снова и снова колочу грушу, уперевшись в неё взглядом. Каждый удар —
как попытка выбить из головы мысли, которые не дают покоя. Мысли о том, что я теряю
контроль. О том, что всё идёт не так, как должно.
Дыхание сбивается, пот заливает глаза, но я не останавливаюсь. Бью, пока руки не начинают
дрожать от усталости. Бью, пока в ушах не остаётся только глухой стук сердца и шум ударов.
Груша раскачивается, словно издевается — выдерживает, не ломается. А я… я вот‑вот
рассыплюсь на куски.
Опускаю руки, тяжело дыша. В груди жжёт, в висках стучит. Смотрю на свои кулаки —
покрасневшие, с саднящими царапинами. Но физическая боль ничто по сравнению с тем, что
творится внутри.
Прислоняюсь к стене, сползаю вниз, сажусь на холодный бетон. Закрываю глаза. В голове
пусто. Только эхо ударов и тихое, почти незаметное: «Что со мной происходит?»
Сжимаю кулаки, но уже без злости — просто чтобы почувствовать хоть что‑то. Чтобы не утонуть
в этой пустоте, которая вдруг накрыла с головой.
Сколько так сижу, не знаю. Сижу, закрыв глаза и прямо ощущая, как пульсируют ссадины на
костяшках пальцев. Стало легче? Нихуя. Только хуже.
Встаю, опираясь о стенку. Стираю пот ладонью. Соль тут же впитывается в кровоподтёки на
руках и щиплет. Плевать.
Я медленно поднимаюсь наверх. Терапия не сработала, но как будто в башке стало яснее. Мысли
перестали метаться, словно загнанные звери, и выстроились в чёткую, холодную цепочку.
Кошусь наверх, на дверь, которая так и закрыта. Из‑за неё не доносится ни звука — ни
шороха, ни вздоха. Словно там, за деревом, больше никого нет.
«Дура», — мысленно цежу сквозь зубы. Но в этом слове уже нет прежней ярости — только
горькая усталость.
Пусть посидит. Больше не пойду. Пусть сидит там. Я дал ей шанс. Дал. А она…
Мысль обрывается. Внутри что‑то щёлкает — не злость, нет. Что‑то другое. То, что я
старательно загонял вглубь всё это время. Вина? Сожаление? Не хочу разбираться.
Потом — душ. Прохладный, немного отрезвляющий. Вода стекает по плечам, смывает пот и соль,
но не смывает ощущение неправильности происходящего. Стою под струями, закрыв глаза, и
пытаюсь собраться.
«Надо взять себя в руки», — повторяю как мантру. Снова и снова.
Выключаю воду, вытираюсь насухо. В зеркале — чужой взгляд. Тёмные круги под глазами,
ссадины на руках, напряжённые плечи. Кто этот человек? Когда я стал таким?
Одеваюсь, стараюсь не смотреть в зеркало. Прохожу мимо той самой двери. Рука на мгновение
зависает в воздухе, будто сама хочет потянуться к ручке. Но я сжимаю пальцы в кулак и иду
дальше.
На кухне делаю быстро бутерброд и большими кусками быстро проглатываю его. без
удовольствия. Чисто потребность.
Возвращаюсь в комнату и падаю на кровать лицом вниз. Рычу в подушку, ощущая неприятное
чувство неприятия себя. Это же не я. Не я, блять!