Страница 418 из 1908
– Нет, – ответил я, – это аргумент в мою пользу. От абсолютной свободы мало пользы. Ограничения необходимы. Ты должен знать, в какую сторону плыть, знать, как далеко ты можешь уплыть, имея скудные припасы и навыки. – Я снова окинул взглядом камеру. – Прямо сейчас – не очень далеко.
– То есть, по-вашему, свобода – это плохо? – спросила Валка, щурясь.
Я видел, как она мысленно ухмыляется и произносит слово, которое повисает в воздухе на пару секунд. Anaryoch. Варвар. Поэтому я сам рассмеялся, желая застать ее врасплох прежде, чем она успеет вставить еще слово.
– Конечно нет! Думаете, мне здесь нравится? Нравилось во дворце графа Матаро? Или в доме моего отца? Нет, что вы. Я лишь хочу сказать, что свобода может быть чрезмерной. А это уже хаос. Человеку нужна цель, к которой он будет стремиться. Аймор говорил, что правильно прожитая жизнь – это та, в которой человек смог проложить вернейший путь от себя к своей цели, к себе будущему. Но добиться этого можно, лишь пожертвовав некоторыми свободами. Путем выбора.
Валка покачала головой:
– А просто ответить на вопрос вы не могли?
На это я лишь улыбнулся:
– Не забывайте, я сбежал из дома. Я мог отправиться куда угодно и заняться чем угодно. Я выбрал атенеум. Да, я до него так и не добрался, но…
Я умолк, ибо слова вызывали в памяти образы, показанные мне Тихими: смену звезд за иллюминаторами «Эуринасира», Деметри с командой, растворяющихся в воздухе.
Встряхнувшись, я продолжил:
– Я туда не добрался, но, выбрав путь схоласта, я пожертвовал другими доступными мне занятиями. Потерял часть свободы.
– Адриан, я не за этим спрашивала.
– Знаю, – ответил я, уставившись в пол. – Знаю. Я не нарочно усложняю.
– Если бы не усложняли, не были бы собой, – слабо улыбнулась Валка.
– Просто я опасаюсь, что ни на что больше не способен. Я сделал выбор и поплатился за это. А теперь… – махнул я рукой, словно желая этим жестом описать все, что сделал после приземления сьельсинов в Калагахе и в ходе войны, – я должен довести дело до конца.
Доктор отвернулась, как будто чтобы спрятать озадаченную улыбку. Но я все равно ее заметил.
– Видите? – сказала она, потирая татуированную руку. – Вот поэтому вы солдат.
– Не знаю, – автоматически ответил я.
Все это было неубедительно. Но в повисшей вдруг тишине я то ли вспомнил, то ли услышал слова из видения: «Мы думали, вы солдат. Нам нужен солдат».
Разговор прекратился; я на время вернулся к выцарапыванию на стене старого львиного облика Гибсона. Валка наблюдала за мной, но без раздражения. Мы были в клетке, далеко-далеко от описанного Аймором океана возможностей. По крайней мере, нам так казалось. Выбор есть всегда, и зачастую его нам подсказывают те самые ограничения, «несвободы».
– А меня когда? – спросила вдруг Валка.
Я оглянулся через плечо и увидел, что она завернулась в мою шинель, как в одеяло.
– Простите, что?
– Когда вы меня нарисуете? – спросила она, прислонившись головой к стене. – Вы уже почти всех нарисовали.
Вновь отвернувшись от нее, чтобы спрятать лицо, я ответил:
– Их здесь нет, поэтому жаловаться не будут.
Тавросианка фыркнула, но я не понял, одобрительно или презрительно.
– А вы так уязвимы к критике? – Ее звонкий голос прозвучал резко. Насмешливо? Или критически?
Нет, понял вдруг я, с типичной для мужчин глупой медлительностью. Она играет со мной. Я порадовался, что стою к ней спиной, потому что от этой догадки кровь отлила от лица. Внезапно камера перестала быть камерой, превратившись в сцену, а я стал тем фигляром, которому предстояло на ней кривляться[63]. Играть роль и ждать оценок критиков. Я взвесил гвоздь на ладони.
– Хорошо, – сказал я и принялся за работу.