Страница 292 из 1908
Я невольно улыбнулся. Мое колено дрогнуло. Ноги заболели. Я сжал кулаки, пока руки не онемели так же, как ноги. Не дождавшись ответа, гомункул ухмыльнулся, и лицо Гхена расплылось, снова превращаясь в бледную, как сьельсин или сама смерть, физиономию Крашеного.
– Так я и думал, – заключил он.
– Что это за имя такое «Крашеный»? – резко спросил я, желая сбить с чудовища спесь.
Существо громко зашипело, показав множество зубов.
– Это не имя, человечек, – заявил гомункул, приглаживая алую гриву.
– Тогда что ты такое?
– Го-мун-кул, – по слогам произнесло существо. – Как и ты.
Я с трудом сдержал улыбку:
– Между нами нет ничего общего.
– Неужели?
Темнота его глаз рассеялась, проявились белки, из глубин всплыла радужка. Теперь это были мои глаза.
– Скажи мне, человечек, а ты-то из какой пробирки выполз? – Голос гомункула почти идеально пародировал мой собственный, включая нобильский акцент – так разговаривают злодеи во множестве эвдорских опер – и все мои презрительные нотки.
У нас не было ничего общего. Все мои генетические изменения регламентировались Капеллой и законами Империи. Мои гены ставили меня выше обычных людей, но ничто во мне не было заимствовано у других биологических видов. Я не был частично деревом, как Айлекс, или чем-то искусственным вроде моего собеседника. Я не умел менять лицо или дышать под водой, как ундины Маре Этернус. После рождения мне также ничего не вживляли. Некоторые гомункулы не обладали даже собственной волей, рождались с поврежденным разумом и выводились исключительно для службы хозяевам. Я не знал, кто и зачем создал Крашеного, но они точно не собирались сделать его похожим на человека. Вот в чем было наше главное различие. Магусы, конструировавшие мой эмбрион, хотели создать совершенного человека.
Крашеный же был насмешкой над человеком. Чудовищем.
Я дожидался, пока его лицо вновь изменится, но гомункул не спешил, глядя на меня моими же глазами.
– Ты с Воргоссоса. – Не знаю, как я догадался, но сразу понял, что прав.
Существо моргнуло, насторожилось, открыло глаза – те снова стали черными. Опять моргнуло. Лиловые. Еще раз. Черные.
Я выровнялся, почувствовал, как колено непроизвольно дернулось, и произнес:
– Нет… ты оттуда сбежал.
Гомункул промолчал; слышно было лишь стук трамвая. За оконными занавесками мелькал свет.
– Ни черта ты не знаешь.
– Это правда, – согласился я, шевеля пальцами ног в сапогах. – Но ты бы так не ответил, не попади я в точку. И кем ты был? Чьей-то игрушкой?
Крашеный схватил станнер и замахнулся на меня, басовито зарычав; вскочил.
Я прикрыл лицо и сказал:
– Мне ведь всерьез нужно попасть на Воргоссос.
Гомункул не опустил станнер, но отвечать или ехидничать надо мной не стал.
– Когда продашь меня моим людям, продай им путь на Воргоссос.
– Ты что, глухой? – ответил гомункул. – Я не знаю, где эта планета.
– Что-нибудь да знаешь, – холодно парировал я. – Дай хотя бы наводку. Мы заплатим. – Это все, что я смог выдавить, не прикусив язык.
Мне по-прежнему слышался смех Гхена, а если Хлыст с остальными тоже мертвы…
Я переместил взгляд на кучку метеоритов, на театральные маски, на аккуратные ряды бутылок и информационных кристаллов и добавил:
– Пожалуйста.
От такой вежливости гомункул разинул рот, показав всю свою добрую сотню зубов. Он уселся и взял серебристый пульт, который недавно был подключен к его голове.
– Наводку дать? – с усмешкой повторил он. – Ты, что ли, из этих? Из пилигримов?
– Что-что? – удивленно моргнув, переспросил я. Меня вдруг затошнило, как будто от приступа морской болезни. – Каких еще пилигримов?
– Разных, но хуже всех были ваши имперские палатины. Приходили ко мне в поисках бессмертия и вечной молодости, ради смены пола. Вечный может дать все, что запрещено в Империи. За плату, разумеется. Косторезы сделают для тебя что угодно. Кого угодно. Солдат, рабов, игрушки для секса. – Противный язык Крашеного мелькал за частоколом зубов.
– И кем был ты? – дерзко спросил я.
Нужно было поддерживать разговор. Я чувствовал, что ноги начинают слушаться меня; моя улучшенная палатинская нервная система восстанавливалась быстрее, чем у рядового человека. И я заметил кое-что необычное в кабинете. Может, и вы заметили? Это был вовсе не кабинет.
Похабная улыбка Крашеного на миг померкла, напускной лоск и пафос исчезли, оставив передо мной жалкое нечеловеческое существо в дорогих одеждах.
– Я таков, каким ты меня видишь. Образ. Любой образ.
– А то, что ты делаешь, – указал я на гомункула рукой, одновременно напрягая икры. – Эти… изменения. Это голография? Или какой-то деймон?
– Я Крашеный, – произнесло существо. – Я могу быть кем угодно.
Оборотень.
– Значит, есть и другие вроде тебя? – спросил я.
Гомункул промолчал. Подошел к окну, заглянул за занавеску. Я не знал зачем. Ответ – утвердительный или отрицательный – ничего не менял. Крашеный молча размотал провод пульта и подключил к голове за ухом.
Он оказался весьма несчастным созданием. В отличие от Айлекс – гомункула, обладавшего свободой выбора наравне с палатинами, – Крашеный был устроен так, что не только его тело, а и душа, и разум были сконструированы создателями для воплощения их планов. Кем он должен быть по их замыслу – убийцей, игрушкой, шпионом или безделушкой, – я не хотел гадать. Он взбунтовался против них, но было заметно, что он все еще следует заложенным алгоритмам, идет по пути криминала и обмана.
Не сомневаюсь, что какой-то гнусный магус в глубинах Воргоссоса запрограммировал его носить лица других, потому что его собственное было ужасным. Если бы гомункул не сбежал и не устроил себе зловещий притон, чтобы обделывать там грязные делишки, я бы ему даже посочувствовал. Он стал хозяином своей судьбы, но окружающий мир ожесточил его, – а может, жестокость была свойственна ему от природы. Даже в результате эволюции не появляются добрые звери с такими зубами, но эволюция слепа, а человек – нет. Эти зубы и их хищный вид – либо суровое подтверждение их назначения, либо злобная шутка вроде ядовитых шипов у розы.
– Ну и цирк, – сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно, и потер пятками о ножки кресла.