Страница 247 из 1908
Брат Ром слишком поздно понял, в чем дело. С невообразимой скоростью сьельсин пролетел мимо меня, вытянув перед собой искалеченные руки, бледно-серая тень в полумраке. Глухой треск раздался в пустой комнате, отразившись эхом в тишине: это Ром врезался головой о стену. Уванари простонало и протянуло забинтованную руку к горлу катара, а второй обхватило его слишком маленькую для человека голову. Я должен был остановить сьельсина, ударить его в спину. Так было бы правильно, оправданно, справедливо. Теперь я это понимаю. Но тогда не понимал. Я стоял как вкопанный, с отвисшей челюстью, и наблюдал за тем, как Уванари сворачивало шею своему мучителю, двинув его повязку. На мгновение я разглядел сверкнувшие в темноте глаза катара – белые и чистые, без радужки и зрачков, а затем сьельсин вонзил те немногие зубы, что у него еще остались, в мягкую плоть. Глаза погасли, словно искры, и Уванари разорвало катару горло.
Темнота скрыла от меня цвет крови. Только общие очертания, неясные, как отдаленный гром, отпечатались в моем ошеломленном сознании. Уванари склонилось над свежим трупом Рома и – готов поклясться в этом – принялось пить кровь убитого. Через мгновение, все еще потрясенный, я вытащил нож. Сьельсин слышал лучше меня. Не могу объяснить, как такое возможно, ведь вместо ушей у него были лишь слуховые отверстия, совсем как у ящериц. Тихое шуршание керамического лезвия по коже привлекло внимание капитана Бледных, и оно обернулось. Красная кровь покрывала лицо существа, капая с подбородка на его худую грудь.
– Значит, ты собираешься это сделать.
В темноте сверкнул синий язык, казавшийся теперь черным. Существо попробовало воздух на вкус.
– Ты ведь именно этого и хотело. Потому я и пришел.
Я поднял дагу перед собой. Тускло-белое лезвие в полумраке заблестело голубовато-серым, обретая почти такой же цвет, как меч маэскола из высшей материи. Я искренне жалел, что держал в руках не это оружие, а обычную цирконовую керамику.
Сьельсин стоял передо мной, что-то дьявольское было в его непристойной наготе. Я слышал, как раздуваются его ноздри.
– Да. Не знаю, как тебе удалось. Но вот мы и остались вдвоем.
– Ндакту! – ответил я, не теряя осторожности. – Ты сказало, что это моя вина. Ты хотело, чтобы я пришел сюда.
Я понимал, что пытаюсь договориться со смертью, что никому еще не удавалось это сделать. Но я потратил столько сил – столько сил! – чтобы добиться цели, чтобы исправить то, что сам натворил, и избавить это существо от столь очевидных мучений.
– Если ты умрешь здесь, кто будет допрашивать моих людей? – просто сказало Уванари. – Чтобы говорить с ними, нужен ты.
– Найдут другого переводчика! – Мой голос дрогнул от отчаяния. – Без меня твои люди погибнут.
– Они и так погибнут, – возразило Уванари, – но я не хочу, чтобы их мучили.
Существо снова бросилось вперед неловкими, дергаными движениями, утратив координацию из-за боли и долгого висения на кресте. Я отскочил в сторону и укрылся за крестом, заставив сьельсина остановиться. Даже в лучшие дни, без доспехов и с таким оружием, какое было у меня сейчас, я стал бы для него легкой добычей. Оно было крупней меня, выше, с более длинными руками, а также когтями, клыками и рогами, достаточно острыми, чтобы убить человека, и с мускулами, усиленными специальными практиками, не дающими им атрофироваться в космосе. Как я мог надеяться, что устою против всего этого со своим жалким ножом? Уванари махнуло левой рукой – той, на которой еще оставалось четыре когтя, – но я поднял нож и порезал ему предплечье острой кромкой, а потом развернулся и опустил перекладину креста, чтобы отгородиться от противника.
– Я хочу спасти их! – проговорил я сквозь стиснутые зубы. – Честное слово! Договориться…
Схватив перекладину креста, я рванул ее вверх, пытаясь попасть по лицу сьельсина, а сам отскочил назад.
– Я хочу связаться с вашим аэтой. Все, что я сказал, это правда.
– Paiweyu.
«Мне все равно».
«Гиллиам». Я точно помню, что подумал тогда о нем. Совершенно отчетливо увидел перед собой горбатого интуса, смотревшего на меня от дальней стены комнаты. «Снова Гиллиам». Глупость и самонадеянность толкнули меня туда, где я не хотел быть, и лишили свободы выбора. Я оказался жертвой, но только не судьбы, а собственных логических построений.
Шипя, словно клубок змей, Уванари выскочило из-под перекладины креста, прижимая забинтованную руку к груди, а здоровой пытаясь схватить меня. Я полоснул ножом, но сьельсин успел убрать руку. Нож со свистом рассек воздух и звякнул по металлической опоре креста. Существо тяжело протопало мимо меня, его пальцы забарабанили по тележке с инструментами. Возвратилось оно с той самой булавой, что разбрызгивала свинец, еще туманно-оранжевой после охладительного лотка. Я с проклятиями увернулся от удара, не рискнув парировать его.
Между нами теперь не было ничего, кроме пустого пространства. Мы стояли на расстоянии около метра друг от друга – я принял низкую защитную стойку и поднял нож, Сьельсин поигрывал булавой.
– Остановись! – Я сделал выпад, но Уванари отбросило мою руку в сторону. – Энергию скоро опять включат. Они вернутся сюда!
Противник махнул булавой сверху вниз, едва не задев мой висок. Тяжелый шар ударился о перекладину креста, металл затрещал и согнулся. Уванари не ответило мне, оно наконец-то разгадало тайну тонкого бронзового кольца на рукоятке пыточного устройства, которое включало нагревательный элемент круглого наконечника.
В темноте расцвел померанцевый огонь смерти, красные отблески ложились на искаженное лицо нагого нечеловеческого существа. Только глаза его оставались темными – бездонные ямы, уходящие сквозь пол бастилии в непостижимую глубину черного космоса. Оно оскалилось, сверкнув обсидиановыми зубами в дьявольском свете пыточной булавы. Затем размахнулось и опустило оружие на меня.
В фехтовании на мечах, парируя удар, обычно бьют клинком по клинку. В схватке на ножах чаще атакуют руку. Я шагнул навстречу удару, перехватил запястье сьельсина свободной рукой, потянул вниз и провел ножом по его предплечью, сдирая кожу, как плотник строгает доски. По всем законам кровь должна была черным потоком хлынуть из раны. Но она лишь едва закапала.