Страница 139 из 1908
Я не сразу сообразил, что женщина обращается ко мне, потому что вдруг забыл свое вымышленное имя. Когда смысл ее слов дошел до меня, это было подобно удару по печени. С другой стороны, она ведь была тавросианкой, а в этих странных и далеких мирах не признавали ни Колоссо, ни рабства. Практиковали игровые симуляторы и обязательные общественные работы, а мир поддерживался при помощи системы перевоспитания и терапии – протесты там, где у нас установилось согласие, хаос там, где у нас царил покой. Они не одобряли семейные отношения, считая, что длительная связь таких пар препятствует смешению крови, и совершали величайший из грехов, соединяя свою плоть с машинами. Решив, что она просто не понимает разницы между мирмидонцами и гладиаторами, я сказал:
– Я сражался вместе с рабами, миледи. Против гладиаторов.
– Против? – усмехнулась Валка. – Ну тогда, полагаю, все в порядке.
Она забросила прядь темно-рыжих волос за ухо и добавила:
– Только я не леди, а доктор.
Валка уже призналась, что была ученым, когда назвала себя ксенологом, но смысл ее слов ускользнул от меня, поскольку мой разум на какое-то мельчайшее мгновение оцепенел, и все остальное время я чувствовал себя круглым дураком. Валка прервала разговор, чтобы отдать распоряжения двум лорариям, оживленно жестикулируя рукой с искусной татуировкой. Те ответили, продолжая бродить с дубинками вокруг умандхов, а она отцепила от пояса пульт и бросила им.
– Любители.
Она произнесла это слово как ругательство, усилив впечатление своим резким тавросианским акцентом, постучала пальцами по виску и раздраженно прищурила золотистые глаза. Затем разразилась целым потоком брани на одном из тавросианских диалектов, но я уловил только слово «okthireakh» – «имперцы», и еще одно, по звучанию похожее на «варвары».
Значит, варвары? Стряхнув пыль со своих познаний в тавросианском и мысленно хрустнув костяшками пальцев, я переключился на нордейский – самый распространенный язык в Демархии. Я едва понимал его, но все же решил попробовать и спросил:
– Как работает устройство, с помощью которого вы с ними связываетесь?
Валка Ондерра удивленно изогнула тонкие брови и ответила, но не на нордейском или траватскарском, а на каком-то другом диалекте. Ловко! Я не понял ни слова и потому продолжил на пантайском – единственном из языков тавросианских кланов, на котором мог связать хоть пару слов, хотя наверняка выглядел при этом глупым ребенком:
– Я не понял ничего из того, что вы сказали.
Невероятно, но на лице тавросианской ученой мелькнула улыбка. Анаис переводила взгляд с нее на меня и обратно c недоумением на своем генетически безупречном лице.
– Это тавросианский? Вы уже знакомы друг с другом?
Она недовольно посмотрела из-под завесы иссиня-черных волос. Я едва удержался, чтобы не сказать ее милости, что тавросианского языка как такового не существует.
Внепланетница изучающе взглянула на меня, словно только сейчас заметила, и потерла острый подбородок.
– Нет, ваша милость, нет. Я вижу этого человека в первый раз. – Ее внимание на секунду переключилось на Анаис, а потом вернулось ко мне. – Мало кто из имперцев знает хотя бы один тавросианский язык, а тем более два.
– Я не обычный имперец, – сказал я, выпрямившись и, как мне хотелось верить, став выше в глазах доктора.
– Очевидно. – Она с сомнением приподняла бровь и сменила тему: – Умандхи не такие, как мы. Они не умеют думать.
– Прошу прощения?
Такой резкий поворот разговора застиг меня врасплох, словно удар плетью.
– Что это значит? – одновременно со мной спросила Анаис.
Валка качнула головой в ту сторону, где ксенобиты снова пытались вставить лампу под пристальными взглядами надсмотрщиков.
– На самом деле умандхи не являются отдельными личностями. Они больше похожи… ну, скажем, на нейронное кружево.
Я понятия не имел, что это такое, но сохранял невозмутимое выражение лица. В условиях полного невежества, которое мне частенько приходилось за собой замечать, такое молчание становится лучшим наставником.
Жаль только, что никто не научил этому Анаис Матаро.
– А что это такое?
Тавросианка приподняла бровь:
– Каждый из умандхов подобен клетке, и они… Гудение – это для них не способ общения. Это не язык. Они… объединены в сеть.
«Сеть»? Этот термин был мне известен, но я так же плохо разбирался в тайнах устройства планетарной инфосферы, как собака – в человеческих брачных играх. На этот раз интерес к полузапрещенному разделу науки пересилил мою осторожность.
– Вы хотите сказать, что они – единый сложный организм?
Доктор просияла и перевела взгляд с Анаис на меня. Она свела брови к переносице и утвердительно наклонила голову:
– Не совсем. Они отделены друг от друга, у них нет общей оболочки, но гудение гармонизирует их.
– В буквальном смысле слова гармонизирует.
Я изобразил тонкую кривую усмешку, и Валка ответила мне тем же. Где-то в глубине моей души проснулась, словно после фуги, тень прежнего Адриана – ученика схоласта. В этом заключался смысл моей жизни, когда я был мальчишкой. Неужели с тех пор прошло всего четыре года?
«Для меня четыре, – поправил я сам себя. – А в действительности – почти сорок».
Явно недовольная тем, что ее исключили из разговора, Анаис подалась вперед.
– Доктор, вы долго пробудете в столице?
– Только до тех пор, пока не закончатся бури. Калагах слегка… скажем так, затапливает в это время года.
Умандхи закончили работу, тон их песни повысился, в нестройный хор влился устойчивый ритм. Я все еще не мог понять, как они издают эти звуки, хотя и догадывался, что где-то в верхней части тела умандха, среди щупалец, должен находиться рот. Когда одно из трехногих существ протопало мимо меня, я заметил, что его покрывает густая белая глазурь, завитки которой тянутся по всему узкому туловищу к расходящимся радиально конечностям. Племенная раскраска?
Я хотел расспросить доктора, но решил оставить это до другого раза, и продолжил разговор, борясь с искушением погнаться за двумя зайцами:
– Калагах? Это те развалины, о которых вы говорили?
К моему удивлению, вместо ученой мне ответила Анаис:
– Вы действительно не знаете?