Страница 75 из 86
Для проведения судебно-психиатрической экспертизы Козлова направили в Свердловскую областную психбольницу, чтобы определить степень его вменяемости в момент совершения преступления.
— Вел он себя спокойно, правильно осмысливал вопросы, отвечал логично, — воспоминал позже эксперт. — Говорил, что осознал вину. Пояснял, что был очень недоволен контролем со стороны бабушки и жалобами девочки. В общем, наша комиссия пришла к выводу, что Козлов психическим заболеванием не страдал и не страдает.
2 сентября 1976 года Тюменский областной суд приговорил несовершеннолетнего Козлова к максимальному для его возраста сроку — 10 годам лишения свободы.
Сначала подросток отбывал наказание в воспитательной колонии, а по достижении совершеннолетия его уже перевели во взрослую. Из характеристик руководства колонии следует, что Козлова назначали дневальным в отряде, но доверия он не оправдал: его отстранили от обязанностей после того, как поймали за употреблением самодельной браги. Это осталось единственным нарушением за весь период отбывания наказания. После инцидента с брагой осужденный вел себя спокойно и много работал, регулярно выполняя сменные нормы на 110–115 %. За примерное поведение ему даже присвоили звание «Отличник труда и быта» III степени.
В 1984 году Козлов обратился к администрации учреждения с просьбой о переводе в колонию-поселение. Однако из-за тяжести совершенного преступления комиссия отказалась направлять в суд соответствующее ходатайство, и осужденный отбыл весь назначенный срок полностью. Он освободился 16 февраля 1986 года.
Согласно записям в трудовой книжке, после освобождения Козлов часто менял места работы. 3 марта 1986 года он устроился в строительное управление электросварщиком 4-го разряда, но уже через пять месяцев уволился. Спустя неделю занял аналогичную должность на заводе «Востокмаш», где продержался год. В августе 1987 года его приняли в управление промышленных предприятий сварщиком, откуда он ушел через месяц. В течение следующего года Козлов сменил еще три организации. Почему не задерживался надолго? На этот вопрос Козлов не смог дать ответ ни следователям, ни психиатрам, ни судьям. Последняя запись в трудовой книжке: «Принят 15 августа 1988 года электросварщиком в паровой цех».
Личная жизнь Козлова в этот период также была нестабильной. После нескольких краткосрочных сожительств он женился. Однако брак быстро распался. Супруга приревновала его к несовершеннолетней внучке пожилой хозяйки, у которой они снимали комнату. Кроме того, позже в своих показаниях женщина отметила, что муж настойчиво предлагал ей интимные практики, которые ей казались ненормальными.
После развода Козлов сильно переживал и даже разыскивал бывшую супругу, переехавшую в другой город. Но потом по объявлению познакомился с Лидией. Она стала его второй женой. Молодые поселились у ее родителей в селе Есино Новосибирской области. На допросах Лидия вспоминала, что жили они хорошо: Фёдор был спокойным, выдержанным, некурящим и практически не пил. Повода для ревности мужчина тоже не давал.
В марте 1989 года, после рождения сына, молодой семье выделили квартиру в поселке Ложок. Поскольку супруге было тяжело справляться с младенцем, она осталась у родителей. Фёдор лишь периодически навещал близких.
— Он выпал из моего поля зрения, — рассказывала женщина. — Под предлогом ремонта в новой квартире муж пропадал по нескольку дней. О его жизни в этот период мне ничего не известно.
В конце августа Козлов снова приехал к жене. 1 сентября он сообщил жене и теще, что отправляется в Искитим — забрать в фотоателье семейные снимки с сыном, сделанные накануне. Домой Фёдор так и не вернулся. Когда начали его искать, то выяснили: в фотоателье он не приезжал. А вскоре домой к ним пришли с обыском. Их сыну на тот момент исполнилось всего пять месяцев.
Вопрос о вменяемости задержанного следствие поставило сразу. Стало очевидно, что быстрой экспертизой тут не обойтись. 4 декабря Козлова перевели в 3-ю психиатрическую больницу Новосибирска, где он пробыл почти месяц. Все это время специалисты изучали его личность.
Нам удалось найти медика, на глазах которого происходила экспертиза.
— На вопросы психиатров Козлов отвечал достаточно откровенно, подробно, — вспоминает специалист. — Пытался анализировать свои поступки. Заявил, например, что у него есть вредная черта характера — «накапливать в себе злость». Вспоминая события 1976 года, когда он убил бабушку и Таню, подследственный признался: будь в тот вечер в доме больше народа, он убил бы всех. И тут же добавил, что если бы родственники «не бегали, не кричали», то, возможно, остались бы живы.
По словам медика, Козлов разоткровенничался и о личной жизни. Рассказал, что потерял девственность рано — его соблазнила женщина старше, которая, как он считал, просто его использовала. В дальнейшем партнерш у него было много, но после близости он испытывал отвращение вплоть до тошноты. Козлов признал, что малолетняя родственница, жившая у бабушки, вызывала у него сексуальный интерес. Уже в тюрьме ему начали сниться яркие сны, в которых он ловил девочку, тащил куда-то, а она сопротивлялась, — эти видения его сильно возбуждали.
Говоря о лагерном сроке, Козлов отмечал, что его характер сильно изменился: приходилось тщательно скрывать первое преступление, опасаясь расправы со стороны осужденных. В зоне его тяга к девочкам только усилилась. Он начал собирать их фотографии, вырезки из газет и журналов. К концу срока, после отказа в переводе в колонию-поселение, его захлестнули обида и агрессия. Освободившись, он пытался снять это напряжение алкоголем и случайными связями. От спиртного быстро отказался из-за непереносимости, а женщины не приносили удовлетворения, пока он не женился второй раз. Правда, вторую супругу Козлов назвал вспыльчивой и пытался переложить на нее вину за свои новые зверства: якобы в период семейного лада он забывал о своих жертвах, но стоило поссориться, как его снова тянуло насиловать и убивать.
Психиатрам Козлов признался: в моменты нападений он чувствовал себя хищником на охоте. Больше всего его заводили выслеживание добычи и борьба с жертвой.
На вопрос, почему он убивал жертву, Козлов ответил, что только после удачного удара ножом разряжался. Через два-три дня после очередного преступления он испытывал страх, смешанный с раскаянием.