Страница 72 из 86
Далее юристы ссылались на общие признаки этой категории правонарушений. К ним относились действия, нарушающие правильную работу госорганов или народного хозяйства либо ослабляющие силу и авторитет власти. Защитник резюмировал:
Совершенно ясно, что этих элементов преступления Малышева в себе не содержат, что они не нарушили и не могли нарушить правильную деятельность органов управления, а также не ослабляли и не могли ослабить силу и авторитет власти.
Прокурор против такого аргумента возражал, назвав его формальным. По его словам, утверждать, что преступления Малышева были направлены только против жизни и здоровья многочисленных жертв его преступлений, в корне неверно «в особенности в условиях развернутого построения социализма во всех областях жизни нашего Союза». Логика обвинения была железобетонной для той эпохи: злодеяния Малышева «нарушили в значительной мере нормальные условия жизни и труда женщин», которые боялись выходить из дома, и тем самым подрывали в глазах трудящихся авторитет советской власти, не сумевшей оперативно поймать маньяка и предотвратить эти ужасные трагедии.
Высшая судебная инстанция страны согласилась с доводами обвинения.
— Нельзя оценивать статьи Уголовного кодекса в отрыве от эпохи, когда они применялись, — отмечает доктор юридических наук, профессор кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Саратовской государственной юридической академии Наталья Лопашенко. — Но мне представляется, что подобное решение суда было слишком вольной трактовкой норм о преступлениях против порядка управления.
Статья 59.1 в УК РСФСР и ее аналоги в республиках фактически оказались «резиновыми».
— Входившие в состав СССР республики имели собственное уголовное законодательство, которое допускало применение закона по аналогии (сегодня это, конечно, исключено), — объясняет криминолог Данил Сергеев. — Так что в разных концах Союза привлекали за «ослабление авторитета власти».
Из материалов уголовного дела
Кассационная жалоба была отклонена. Приговор в отношении инженера Малышева привели в исполнение в ночь на 2 июня 1935 года. Парадокс этой истории заключается в том, что по документам его расстреляли не как маньяка, а как бандита, «ослабляющего силу и авторитет власти».