Страница 18 из 86
Согласно им, первыми под подозрение попали жившие по соседству братья Шатраковы, у которых незадолго до трагедии случился открытый конфликт с Павликом. Судя по свидетельским показаниям, мальчик донес на соседей за незаконное хранение ружья (этот факт они, к слову, не отрицали).
Так, из протокола допроса свидетеля Прохора Варыгина от 7 сентября 1932 года следует, что жители Герасимовки изначально подозревали Данилу Морозова и Ефрема Шатракова. Причиной была та жалоба Павла, после которой, по словам свидетеля, «Шатраков угрожал Павлу убийством». Также Варыгин утверждал: когда Ефрем и Данила находились под арестом в одном сарае, они успели договориться между собой — ни в чем не сознаваться и переложить вину на других.
Здесь важно сделать юридическое отступление: уголовное законодательство РСФСР 1930-х годов не предусматривало расстрел за «общеуголовное убийство». А ведь изначально это дело квалифицировалось именно так.
Все изменилось после того, как в расследование вмешались сотрудники ОГПУ. Под контролем Тучкова — заместителя полномочного представителя ведомства по Уралу — делу экстренно придали политическую окраску. Бытовую трагедию переформатировали в показательное «убийство на фоне борьбы с коллективизацией». Вслед за этим изменился и состав обвиняемых. Теперь «убийцами» стали «кулаки и подкулачники»: 80-летние бабушка и дедушка Павлика, его двоюродный брат Данила, а также его дядя Арсений Кулуканов. К слову, вопреки советскому мифу, Арсений вовсе не был крестным отцом мальчика. Согласно метрической записи о крещении от 18 ноября 1918 года, крестным отцом Павлика являлся Прокопий Кулуканов — сын Арсения.
За короткий срок следствия — всего два с половиной месяца — Данила Морозов неоднократно менял свои показания. Первоначально он винил во всем братьев Шатраковых. Однако в итоге сознался сам, заявив, будто идея расправы принадлежала Арсению Кулуканову, а непосредственными исполнителями были он и дед. Бабушка же, по его словам, помогала отмывать кровь с одежды. Старики Морозовы тоже частично признали вину. Были они малограмотные и вряд ли понимали, что подписывали. К сведению, бабушка Павлика Ксения Морозова в день допроса перенесла полостную операцию — ей удалили яичник. Но уже на следующий день по требованию ОГПУ женщину вновь заставили участвовать в следственных действиях, проигнорировав запрет врача.
Единственным, кто до конца так и не признал свою вину, остался Арсений Кулуканов.
Следствие, как известно, утверждало: Павлик был пионером-активистом и в 1931 году донес на собственного отца Трофима Морозова, которого якобы осудили на 10 лет лагерей. Однако никаких документальных подтверждений этому в архивах нет. В материалах полностью отсутствуют следы следственного дела самого Трофима Морозова — нет ни заявления-доноса, ни протоколов допросов, ни приговора, ни даже банальной справки о том, где именно он отбывал наказание.
Более того, Павлик Морозов физически не мог быть пионером: детская коммунистическая организация появилась в таежной Герасимовке уже после гибели мальчиков. Вполне вероятно, что ее создали на фоне громкого судебного процесса. Утверждение, что Павлик якобы был принят в пионеры «за время пребывания в районной школе», опровергал его брат Алексей Морозов. Он вспоминал, что Павлик никогда не уезжал далеко и учился вместе с ним исключительно в родном селе.
Так называемые убийцы не были никакими кулаками — уровень их жизни оставлял желать лучшего. В Герасимовке, где проживало около сотни семей, зажиточных крестьян не было. Именно поэтому коллективизация шла со скрипом: это было единственное село в районе, где так и не смогли создать колхоз. Согласно официальным статистическим данным за 1927 год, кулаки в этих краях отсутствовали как класс и лишь 27 % населения можно было с натяжкой причислить к середнякам. Однако спускаемые сверху планы по раскулачиванию выполнять как-то требовалось. В таких условиях под ударом оказывался любой, кто просто умел хорошо работать, имел крепкий дом, лошадь и корову.
Под эти беспощадные жернова и попал Арсений Кулуканов. В 1930 году его обвинили в уклонении от сдачи зерна и осудили. Но Кулуканов проявил редкую смелость: он оспорил решение в кассационной инстанции и… выиграл!
Ситуацию проясняют комментарии директора Герасимовского музея имени Павлика Морозова Нины Купрацевич:
— В начале XX века на эти земли хлынул поток столыпинских переселенцев из Витебской, Минской губерний. В 1909 году из Витебской губернии приехала семья Кулукановых. Арсений Игнатьевич — глава большого семейства, его жена Ефимия Сергеевна (дочь Морозовых Сергея Сергеевича и Ксении Ильиничны), их дети: Феоктист, Прокоп, Анна, Захар, Матрена. По благосостоянию крепче жили те семьи, в которых были постарше сыновья, главные помощники по хозяйству.
К таким относилась и семья Кулукановых. Что касается Морозовых, то они были одними из самых бедных, поскольку дети были еще маленькие — помощников не было. Попивавший отец Трофим Сергеевич Морозов, будучи председателем сельского совета, вел не очень порядочный образ жизни: драчливый, обижал жену Татьяну Семеновну. В конце концов он бросил семью и женился на другой крестьянке. Семья осталась без кормильца.
— Историю о Павлике я знал с самого детства, как, наверное, и большинство людей, рожденных в советское время, — начинает нашу беседу юрист Иван Викторович Игнатенко. — И неожиданно для себя в ходе генеалогического исследования я обнаружил свое родство с Кулукановыми и Морозовыми! Арсений Игнатьевич Кулуканов, как выяснилось, был моим прапрадедушкой, который вместе с семьей в 1909 году приехал из Витебской губернии на Герасимовский переселенческий участок осваивать сибирские земли в рамках Столыпинской аграрной реформы (семья Морозовых переехала в Герасимовку немного позже, в 1910 году, также из Витебской губернии). Я ознакомился с трудами Дружникова, связался с Келли, после чего сам включился в архивную работу.
— Полную версию приговора я обнаружил в подшивке местной газеты «Тавдинский рабочий», — продолжает Игнатенко. — Там же, кстати, были зарисовки из суда. Они доказывают, что Арсений Кулуканов до конца настаивал на своей невиновности.
Написаны эти заметки в обличительном и даже издевательском тоне: «У стола суда подсудимый Кулуканов. В овечьем полушубке, его физиономия выглядит бодро. Блестят хитроватые глаза. На вопросы председателя отвечает незнанием: "Я не я, и лошадь не моя"».