Страница 22 из 64
— Твоя лекция.
Лина поставила руки на столешницу.
— Это не лекция. Это просьба жить нормально.
— Нормально — это как у тебя?
— Нормально — это когда посуда не превращается в проект на завтра.
— У меня не было времени.
— У тебя был весь день.
— Я был занят.
— Чем?
Он замолчал. И это молчание было хуже любого ответа.
— Вот этим, — сказала она тихо. — Ты всегда «занят». Но я не понимаю чем.
— Я думаю.
— О чем?
— О том, как не быть бесполезным.
Лина усмехнулась — коротко, без радости.
— Замачивая посуду?
Он резко поставил тарелку обратно в раковину. Звук был громче, чем должен быть.
— Ты всегда все упрощаешь, — сказал он. — Все сводишь к тому, что можно помыть, вынести, сложить.
— Потому что это и есть жизнь.
— Нет. Это обслуживание жизни.
Она замерла.
— Ты сейчас серьезно?
— Да.
Он повернулся к ней полностью. И впервые за вечер в его голосе не было усталости. Только раздражение, накопленное, плотное, почти физическое.
— Ты думаешь, если все будет на своих местах — все будет нормально. Но нормально не становится. Оно просто стоит ровно. И все.
Лина почувствовала, как внутри поднимается знакомое напряжение.
— А ты предлагаешь хаос?
— Я предлагаю жить, а не расставлять все по полкам.
— Это одно и то же?
— Для тебя — нет.
Пауза. Очень короткая. Но уже опасная.
— Ты не живешь, — сказал он тише. — Ты учитываешь.
Лина резко вдохнула.
— Опять это?
— Потому что это правда.
— Это твоя правда.
— А у тебя есть другая?
Она не ответила. Потому что ответ был слишком честным.
— Я не хочу спорить, — сказала она наконец.
— Ты уже споришь.
— Я хочу, чтобы в квартире был порядок.
— А я хочу, чтобы в ней было дыхание.
Она закрыла глаза на секунду.
— Дыхание не складывают в раковину.
— И жизнь не моют губкой, Лина.
Эта фраза повисла между ними. Как трещина. Тонкая. Но уже видимая. И именно в этот момент в углу кухни появилась Валентина. Как всегда — без звука. С газетой в руках и выражением человека, который давно перестал удивляться, но продолжает наблюдать.
— Ужин провалился, — констатировала она спокойно.
Лина даже не обернулась.
— Убирайтесь.
— Не могу, — ответила Валентина. — Это важный этап.
Матвей усмехнулся.
— Какой этап?
— Этап, когда вы начинаете говорить правду, — сказала она. — До этого вы играли в быт.
Лина резко повернулась к ней.
— Это не игра.
— Конечно, нет, — мягко сказала Валентина. — Это поле боя.
И исчезла. Оставив после себя запах старой бумаги и легкое ощущение, что она только что поставила галочку в каком-то списке. Матвей взял куртку.
— Мне нужно выйти, — сказал он.
— Сейчас?
— Сейчас.
Лина не остановила. Не спросила куда. Не потому что не хотела. А потому что уже знала — любой вопрос сейчас станет новым поводом для войны. Дверь закрылась. Тихо. Без хлопка. И от этого стало только хуже. Лина осталась одна на кухне. С раковиной. С посудой. С недосказанностью, которая уже не помещалась в комнате.
***
Он начал репетировать ночью. Сначала это было почти незаметно — отдельные фразы, приглушенные, будто он проверяет акустику квартиры, а не разрывает ее на части. Потом — громче. Еще громче. И однажды Лина поняла, что больше не существует «тишины». Есть только паузы между его голосом.
— «Ты слышишь меня?..»
— «Почему ты молчишь?»
— «Я здесь!»
Слова били в стену, возвращались обратно, заполняли коридор, кухню, спальню. Лина лежала в кровати, сжимая одеяло. Сначала она пыталась терпеть. Потом — считать. Потом — дышать в ритм. Потом — просто выжить до утра. Но утро не наступало. Наступал только следующий крик. Она встала в какой-то момент резко, как от толчка. Халат, босые ноги, холодный пол. Дверь его комнаты была приоткрыта.
— Открой, — сказала она.
Он открыл сразу, будто ждал. Внутри — хаос репетиции. Листки на полу. Гитара на кровати. Он сам — взъерошенный, с глазами человека, который одновременно живет в трех ролях.
— Ты не мог бы… — начала она.
И остановилась. Потому что уже знала, что дальше будет не просьба.
— Что? — спросил он.
— Не репетировать ночью.
— Я работаю.
— Это не работа. Это пытка.
Он усмехнулся. Коротко. Без радости.
— Для кого?
— Для меня.
Пауза.
— А днем ты где? — спросила она.
— Днем я на пробах.
— Ты был на двух за неделю.
— На трех.
— Отлично. Значит, у тебя есть время спать.
Он отложил лист.
— У тебя есть работа, — сказал он. — У меня — нет гарантии, что завтра она будет.
— И поэтому ты не даешь спать мне?
— Я не думал, что тебе так важно спать.
Эта фраза ударила тише, чем крик. Но глубже.
— Мне важно все, что ты уничтожаешь своим «потом», — сказала она.
Он напрягся.
— Я ничего не уничтожаю.
— Ты живешь так, будто у тебя бесконечный запас времени.
— А у тебя будто его нет вообще.
Она замолчала. Потому что он был прав. И это бесило сильнее всего.
— Замолчи ночью, — сказала она уже тише.
— Я не могу.
— Почему?
Он посмотрел на нее долго.
— Потому что тогда я исчезаю.
Эта фраза повисла в комнате. Как воздух перед грозой. Лина на секунду забыла, зачем пришла. Потом вспомнила.
— А я исчезаю, когда ты не замолкаешь, — сказала она.
Он кивнул. Будто принял этот ответ. Но не согласился.
— Тогда у нас проблема, — сказал он спокойно.
— У нас всегда проблема.
— Нет, — он покачал головой. — Раньше у нас был хаос. Теперь у нас границы.
— И что?
— Границы всегда начинают рушиться первыми.
Она развернулась. Не хлопнула дверью. Просто ушла. И это было хуже любого хлопка.
***
Следующие дни стали странно ровными. Не лучше. Не хуже. Просто натянутыми, как струна. Матвей стал тише. Но не спокойнее. Он репетировал шепотом. Иногда уходил в ванную. Иногда — на кухню. Иногда просто сидел, смотрел в стену, будто там идет невидимый спектакль. Лина перестала делать замечания. Но начала хуже спать. И хуже есть. И хуже дышать в собственной квартире. Они почти не разговаривали. Но постоянно присутствовали друг в друге. Как шум холодильника. Как капающий кран. Как напряжение, которое не выключается.
***