Переломный момент

Все началось вовсе не с флирта. Будь оно так, я бы велела Грейсону засунуть хоккейную клюшку куда подальше. Но за неделю все как-то... само собой перетекло в иное русло. Ничего не могу с собой поделать: с этим мужчиной чертовски легко кокетничать.

Впрочем, не все записки были игривыми. В одних он просил меня обдумать предложение. В других — благодарил за приготовленную еду, за постиранные вещи, за сваренный кофе. Рассыпался в благодарностях за каждую мелочь и даже дошел до того, что похвалил мой наряд. Так я и узнала — притом весьма неприятным образом, — что Грейсон проверяет записи с камеры над дверью всякий раз, когда я вхожу в дом. По идее, это должно было напугать, но от мысли, что тот каждое утро просматривает видео, лишь бы хоть мельком меня увидеть, в животе разливается приятное тепло.

В один из дней он оставил сразу два послания: одно на доске, а другое припрятал под моей любимой свечой. Там был комплимент свитеру, в котором я приходила накануне. И если бы не знала Грейсона, то сказала бы, что почерк был чуть неровней обычного.

Я бы на что угодно пошел, лишь бы снова увидеть тебя в красном

Признаться честно, даже неловко, что прижала ту бумажку к груди... а потом и вовсе прикарманила все записки. Я стала складывать их в коробку под прикроватной тумбочкой. Сейчас коробка спрятана в машине: я бы просто сгорела со стыда, найди их кто-нибудь.

Выглядела бы как влюбленная дурочка, а я что угодно, только не влюблена. Просто... они скрашивают серые будни, не более.

По крайней мере, именно в этом я себя и убеждаю.

Я плюхаюсь на кровать, и Лайла опускается следом; на лбу выступили капельки пота.

— Как бы там ни было, это не важно. Даже рассматривать такое предложение не стану.

Придется как-то справляться с обжигающим жаром, что всякий раз ударяет в кровь при мысли о другой девушке рядом с ним. Смирюсь и с улыбающимися лицами на снимках в сети и в журналах.

Боже, мне ведь, наверное, и в доме придется с ней сталкиваться. Впрочем, раз уж я так виртуозно шарахаюсь от Грейсона, уверена, что и от нее скрыться сумею.

Лайла садится, подперев голову рукой.

— Ладно, раз уж ты не хочешь радовать хорошими новостями, это сделаю я.

Я мигом выпрямляюсь, заглядывая ей в лицо: во взгляде Лайлы столько восторга, надежды и счастья, что у самой на глаза наворачиваются слезы.

— Тебе ответили? — шепчу я. — Есть новости из Берлина?

Она лихорадочно кивает.

— Да, — выдыхает подруга, — все звезды, на которые ты загадывала желания, нас услышали. Я еду в Берлин. Меня приняли в экспериментальную группу...

Не успевает Лайла договорить, как я с визгом бросаюсь ей на шею.

— Буду безумно скучать, но я так за тебя рада! — не сдержавшись, я принимаюсь рыдать в три ручья, и от моих всхлипов Лайла плачет еще сильнее.

Даже стук открывшейся входной двери не может заставить нас утереть слезы радости, катящиеся по щекам.

— Что случилось? Все в порядке? — в комнату влетает мама, двигаясь куда быстрее, чем положено при ее самочувствии.

Лайла улыбается сквозь пелену слез и объявляет:

— Я на год уезжаю в Берлин. Один из кандидатов выбыл из программы клинических испытаний.

Мамины глаза округляются, а мгновение спустя тоже наполняются влагой; проходит совсем немного времени, и вот мы уже все втроем стоим в обнимку и рыдаем навзрыд.

Пожалуй, чудеса все-таки случаются.

Лайла засиделась до позднего вечера: мы вместе поужинали и посмотрели несколько документалок о реальных преступлениях. Честно говоря, Лайле такие вещи смотреть полезно: она самый доверчивый и добросердечный человек из всех, кого я знаю, а скоро предстоит оказаться одной в чужой стране.

Сейчас, пока я чищу зубы после долгого дня, нужно думать о том, как сильно буду скучать по лучшей подруге, или радоваться ее призрачному шансу на исцеление, но вместо этого из головы не выходит записка, найденная под свечой в гостиной Грейсона.

Я бы на что угодно пошел, лишь бы снова увидеть тебя в красном

Я настолько погрузилась в мысли об этом послании, что едва не подпрыгиваю, заметив в зеркале маму у себя за спиной. Вскрикнув, поспешно полощу рот и оборачиваюсь.

— Мама! Ты меня до смерти напугала!

Она негромко посмеивается.

— Я трижды тебя звала, родная.

Становится неловко, и щеки предательски краснеют: ведь я знаю, чем именно была увлечена.

— Прости, — бормочу я, — просто прокручивала в голове список дел.

Почти и не соврала. Я действительно сверялась со списком... пока не наткнулась на ту записку.

— Эти твои вечные списки, — усмехается она. — И что же на повестке дня?

Оперевшись спиной о раковину, я коротко оглядываю маму: усталость в ее облике проступает слишком уж явно.

— Первым делом я должна спросить, как прошел визит к онкологу.

Казалось бы, куда уж больше, но мамины плечи бессильно опускаются, словно тело налилось свинцом.

— Давай хоть присядем, что ли, — отзывается мама.

К горлу подкатывает ком: столько изнеможения звучит в ее голосе. Может, стоило отложить разговор до завтра? Оставить сегодняшний день светлым, праздничным — ради Лайлы, ради надежды на исцеление и долгожданные ответы.

Мы устраиваемся на диване в гостиной друг напротив друга; тишину нарушает лишь уютное потрескивание дров в камине. Безотрывно смотрим друг на друга.

Для многих сердце дома — это кухня, но для нас им всегда была гостиная. Мягкие темно-серые кресла, деревянный журнальный столик, который родители когда-то смастерили вдвоем, семейные снимки... Те самые, что я в ярости сорвала со стен в ту жуткую первую неделю после оглашения диагноза, а мама терпеливо вернула на место.

Ума не приложу, как у нее хватает сил смотреть на них, но когда застукала меня с черным маркером в руке, то строго отчитала. Сказала: то, что настоящее изменилось, вовсе не перечеркивает счастье, которое осталось в прошлом.

То стало лишь первым из множества поводов для разногласий.

Отец все извратил, заставил оглядываться назад и видеть былое в ином свете. Разрушил семью, и во мне не осталось ни капли нежности или тепла при воспоминаниях о прошлом. Над всем, что когда-то было дорогим, навеки сгустил непроглядные тучи.

— Ты занесла инструменты для рисования? Что-то я не заметила их в комнате, — прерывает мама ход моих безрадостных мыслей.

Я иронично выгибаю бровь.

— Решила потянуть время?