Переломный момент

Глаза снова наполняются слезами, и Грейсону хватает одного взгляда на поглощающую меня боль, чтобы сорваться с места и броситься вдогонку.

— Грейсон, нет! — кричу я.

Но уже слишком поздно.

Он хлопает отца по плечу.

— И еще кое-что. Ты кусок дерьма, — с этими словами он бьет Джозефа кулаком в лицо, и из носа отца брызгает кровь.

Грейсон морщится, когда я осторожно прикладываю пакет со льдом к его руке.

— Андерсон убьет тебя, если это скажется на игре.

Он пожимает плечами.

— Как только он узнает, за что я врезал этому сукину сыну, сразу же похлопает по спине.

Я выгибаю бровь.

— Из-за меня ты побил уже двух человек за две недели.

На губах Грейсона играет дьявольская улыбка, а на скулах проступает румянец, по которому я так отчаянно скучала.

— Я перестану бить людей, когда они перестанут нести всякую херню.

Я закатываю глаза.

Повисает тишина. В доме непривычно тихо — все разошлись, видимо, решив оставить нас наедине.

Взгляд Грейсона становится задумчивым.

— Вообще-то, это я должен был о тебе заботиться, — он забирает пакет со льдом из моих рук. — А не наоборот.

— Ты и так заботился, — мягко отзываюсь я. Никакие слова не смогут передать того, как Грейсон поддержал меня в ту секунду, когда раздался телефонный звонок. Да и до этого всегда был рядом. — Спасибо.

— Не благодари.

— Большинство мужчин бы сбежали.

— Так поступают только трусы.

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

— Это уж точно.

Грейсон ловит мой взгляд, и в глазах мелькает эмоция, которую я не могу расшифровать.

— У меня кое-что есть для тебя... от мамы.

Я резко выпрямляюсь.

— От мамы?

Он кивает.

— Она попросила передать это после похорон.

Словно выждав идеальный момент, Грейсон огибает кухонный островок и открывает шкафчик, где хранит офисные принадлежности. Достав небольшую черную коробку с золотой каймой на крышке, он несет ее ко мне так бережно, будто внутри величайшее сокровище мира.

— Она работала над этим последние два месяца.

— Что там?

Грейсон сглатывает с таким трудом, что слышно в тишине, и протягивает коробку.

— Посмотри сама.

К горлу подступает ком. Сердце колотится, во рту внезапно пересыхает, а дрожащие руки тянутся к крышке. От одного только осознания того, что этих вещей касалась мама, в глазах начинает щипать.

Судорожный вздох эхом разносится по кухне.

Внутри лежат стопки писем, подписанные маминым безошибочно узнаваемым курсивом.

Помолвка

Свадьба

Твое 30-летие

Твое 40-летие

Твое 50-летие

Мои внуки

Мой уход

На случай, если понадобится моя любовь

Когда будешь по мне скучать

Если понадобится, чтобы я тебя обняла

Когда забеременеешь

На период после родов

Никакой самоконтроль в мире не способен сдержать слезы, безудержным потоком хлынувшие по щекам.

— Значит, ей не захотелось прощаться, — шепчу я сквозь улыбку.

Ладонь Грейсона ложится на спину; он обнимает меня, стараясь не задеть коробку.

— Она писала каждую свободную минуту.

— Я вижу. Наверное, до жути сводило руку от судорог.

— Приходилось постоянно массировать ей кисти... — фыркает Грейсон.

Я резко оборачиваюсь, широко распахнув глаза.

— Ты ей помогал?

— Ну конечно.

Губы дрожат, когда в глазах вскипают новые слезы.

— Спасибо.

Он склоняет голову, оставляя поцелуй у меня на лбу.

— За это можешь не благодарить.

— Даже не знаю, с чего начать. Их так много.

Он мягко поглаживает меня по спине круговыми движениями, согревая кожу.

— Не торопись.

Я перебираю письма, с замиранием сердца надеясь и одновременно боясь, что она оставила послание для сегодняшнего дня. Взгляд цепляется за размашистую букву «П», но я не могу заставить себя прочесть слово целиком. Похороны. Звучит жутко — знать, что мама написала письмо специально для этого дня.

Каково ей было? Осознавать, что смерть уже на пороге, и она не в силах ничего изменить?

Она паниковала? Или каким-то чудом удалось обрести покой до того, как смерть забрала ее душу?

Полагаю, точный ответ знает только она, ну и, возможно, Шарлотта, если смотрела на нее в последние мгновения. Но у меня пока не хватило духу задать вопросы. Это лишь растравит зияющую дыру в сердце — ту самую, которая болит от чувства вины за то, что меня не было рядом, когда мама ушла, и за то, что я так и не смогла с ней попрощаться.

Но, по крайней мере, мама смогла сказать свое «прощай».

Бережно вытащив письмо из коробки, я прошу:

— Побудешь рядом? Пока я буду читать?

— Конечно. Все, что скажешь.

Какое-то время я молчу, впитывая его слова и надеясь, что Грейсон произнес их абсолютно искренне.

— Почему ты не ушел?

Его объятия становятся крепче.

— Потому что ты — моя вторая половина. Без тебя я просто не цельный, — он оставляет невесомый поцелуй у меня на виске. — Ты заслуживаешь человека, который останется, Белла.

— Спасибо, что стал этим человеком.

Грейсон отстраняется и поворачивает меня к себе; непонимание на его лице заставляет замереть.

— Ты так ничего и не поняла, да?

— Не поняла чего?

— Как сильно я тебя люблю.

— Ты правда так думаешь? Это очень серьезные слова...

— Правда. Я буду доказывать свою любовь каждый божий день, пока ты не осознаешь, как много для меня значишь. Даже конец света не сможет оторвать меня от тебя, потому что любовь всепоглощающая, — его взгляд смягчается. — Пока ты позволяешь находиться рядом, я буду ежедневно доказывать тебе ту любовь, которую заслуживаешь, потому что я влюблен в тебя безоговорочно и бесповоротно, — Грейсон с улыбкой смотрит на меня сверху вниз, нежно проводя пальцем по щеке. — И мне не нужно слышать это в ответ. Я буду ждать столько, сколько понадобится.