Теория неопределенных вещей

Мне знаком этот сценарий. Посади двух гениев в одну комнату, и вектор внимания всегда качнется в сторону того, у кого плечи шире. Он — вундеркинд, она — «пугающая». Его уверенность считывается как авторитет, ее — как стервозность. Разочаровывает, но не удивляет.

В этот момент меня накрывает ощущение, будто кто-то затащил горы внутрь здания. Тот же масштаб. Та же монументальная тишина. Только от этой горы едва уловимо пахнет сандалом и свежей хвоей, напоминая о доме, и движется она с ледяной уверенностью аспиранта, который всегда на три шага впереди. Проходя мимо, Холден даже не смотрит в мою сторону, что, в общем-то, ладно — права на его внимание я пока не заработала.

Но мой мозг, зафиксировав на сегодня одно унижение, решает собрать полный комплект.

— Значит, головоногих вы недолюбливаете?

Он останавливается в нескольких шагах от меня и оборачивается в поисках источника звука — смотрит вниз, а затем еще ниже — на меня. Одна бровь ползет вверх. На секунду мне кажется, что его губы трогает подобие улыбки, но это слишком уж смахивает на мою галлюцинацию с курами, и лицо парня мгновенно возвращается к заводским настройкам.

— Я не изучаю спрутов, так что нет.

— Вообще-то, говорить «осьминогов», — выдаю я.

Отлично. Катапультируйте меня прямо на солнце.

— Прошу прощения? — его бровь взлетает еще выше, а руки скрещиваются на груди, которую я из соображений собственного достоинства все еще предпочитаю не описывать. В этот момент моя тревожность с размаху бьет по большой красной кнопке с надписью «начинай тараторить».

— Люди говорят «спрутов», потому что это слово кажется латинским, хотя это не так, — слышу я собственный голос и уже проклинаю все на свете. — Если быть точными, то по-научному во множественном числе будет «осьминоги», но это никто не использует, кроме как на интеллектуальных викторинах.

Я тереблю лямку сумки и выдавливаю смешок.

— Впрочем, вы не виноваты. Множественное число от слова «осьминог» — это ловушка, созданная специально для того, чтобы показать, кто из нас не спал на парах по греческой этимологии.

В его позе появляется то специфическое напряжение, которое возникает у мужчины, осознавшего, что аварийного выхода из этого разговора не предусмотрено. Он косится на дверь лаборатории, затем снова на меня. Винить его, в общем-то, не в чем.

— Ты закончила? — его глаза встречаются с моими — карие, абсолютно нечитаемые, — а губы сжимаются в одну линию.

К горлу подкатывает позорный комок. Я киваю.

Он разворачивается к лаборатории и исчезает за три размашистых шага. Дверь за ним тихо закрывается, а я продолжаю пялиться на пустое место, где он только что стоял, затем на свои кроссовки, а после — на ближайший выход, словно на нем должна быть инструкция, как максимально быстро и незаметно перевестись на другой факультет.

Майя перестает печатать в тот момент, когда я распахиваю дверь. Я со стоном падаю лицом в кровать и бросаю сумку с видом человека, которому категорически нельзя общаться с коллегами, особенно если они красивые. Высокие. И совершенно не заинтересованы ни в чем, что я могу сказать.

— И что привело тебя к экзистенциальному кризису?

— То, что мой мозг работает всего в двух режимах и совершенно не понимает, когда какой включать.

— Прошу подробностей.

— Либо «я гениальный, неудержимый ученый», либо «я забыла все научные знания, которые когда-либо впитывала, включая собственное имя».

— И сегодня, я так понимаю, ты забыла, как произносится Корали? — спрашивает она с ухмылкой.

— Почти.

Я стону в подушку и пересказываю весь масштаб унижения, которым обернулось посещение курса «БИОЛ 403». Она кивает, листая что-то в телефоне, и через минуту я узнаю, что все это время она добавляла The Sporting Life группы The Decemberists в мой плейлист.

— Очень смешно, — сухо говорю я.

Она хихикает, плюхается рядом и поворачивается ко мне.

— Слушай, все не так ужасно. Я слышала про Холдена Уилкса, и этот парень вообще какой-то феномен природы. Готова поспорить, свою первую научную статью он опубликовал еще до того, как получил права.

Сомневаюсь… хотя кто его знает.

— Так что, если уж на то пошло, странный тут именно он, — продолжает она. — Наверняка у него ноль социальных навыков, и именно поэтому он заставил тебя почувствовать себя неловко. И вообще, он не знал про осьминогов, так что, может, ты еще и умнее него.

— Позволь мне в этом усомниться.

— Эй. Не позволяй какому-то заносчивому типу заставлять тебя сомневаться, зачем ты вообще сюда приехала. Тем более Уилксу.

В ответ я только глухо стону в подушку.

— И каков план?

— Избегать любых контактов с человечеством до дальнейших распоряжений.

— Отлично. То есть все как обычно.

Я все-таки смеюсь.

Она оставляет мой все более хаотичный плейлист играть дальше и улыбается своей слишком яркой улыбкой, и у меня в груди наконец что-то отпускает — как своевременное напоминание: мир не вращается вокруг одной аудитории.

И уж точно не вокруг одного аспиранта.

А еще есть своя магия в том, чтобы не знать, как справиться с чем-то, и все равно хотеть разобраться.

Именно ради этого я сюда и приехала.

Ну и еще из-за совершенно нездоровой одержимости моллюсками.