Теория неопределенных вещей

Глава 7

Мой психотерапевт как-то посоветовала мне: «Найди то, что приносит тебе покой, и полностью отдайся этому». Совет отличный, вот только я выбрала морскую биологию, а это все равно что добровольно подписаться на вечный стресс и нищенскую зарплату. Ладно, может, и не вечный, но на первых порах — точно.

Иногда я думаю, кем бы я стала, если бы не открыла для себя океан еще в детстве и не решила с такой уверенностью, какая редко встречается у взрослых: это мое. Вот то, вокруг чего будет вращаться вся моя жизнь.

Детство на Атлантике влияет на людей двояко: ты либо начинаешь так глубоко ненавидеть холод, соль и ветер, что сбегаешь куда-нибудь вглубь материка и больше не оглядываешься, либо у тебя в крови навечно поселяется этот солоноватый привкус. Я явно из вторых — каждый день рождения, каждые каникулы, любую свободную минуту мне нужно провести в воде или у воды.

Но если убрать слово «океан» и все, что с ним связано, что тогда останется?

Я умею готовить сносные тосты с сыром, но меня слишком легко отвлечь, так что на кухне мне нельзя доверять ничего острее ножа для масла. Я читаю постоянно, также как другие залипают в телефонах — запоем и абсолютно забивая на любое человеческое общение, — так что, возможно, из меня получился бы писатель. Вот только я понятия не имею, о чем бы писала, и уж тем более не представляю, какие закоулки моего мозга можно вообще выставлять на всеобщее обозрение. А дети? Я обожаю детей. То, как их сознание наклоняется под углом, чтобы увидеть вещи, которые мы сами давно разучились замечать. Наверное, я могла бы стать учительницей.

Вместо этого я выбрала науку. Бентосные сообщества, поведенческие аномалии и постоянная борьба за выживание при работе с видами, которые регулярно превосходят любые ожидания исследователей. И я не жалею об этом. Не особо.

Вчера, правда, я на полном серьезе подумывала бросить все и открыть фудтрак исключительно с тостами с сыром. Деймон наотрез отказался повторять то нейронное чудо, из-за которого две недели назад у меня случилась истерика в кабинете Холдена. Он вернулся к своим обычным движениям щупальцами, своему обычному поведению и своему обычному нежеланию работать на публику.

А это значит, что мой эксперимент зашел в тупик. Данные устарели. И покой снова остался лишь красивой теорией.

Вот так я и оказалась перед самой огромной тарелкой с завтраком, которую когда-либо видела в жизни. Я пытаюсь понять, какое именно из моих недавних жизненных решений привело меня сюда, пока Алана хохочет так надрывно, что у нее, кажется, сейчас разовьется совершенно новая группа мышц.

— Я не знала, что порция будет такой огромной, — говорю я, глядя на эту гору перед собой: жареный рис, болтунья, говяжья котлета и что-то очень похожее на подливку. Парень за стойкой назвал это классикой, сказал, что каждый обязан попробовать это хотя бы раз, и поскольку я, судя по всему, оставила последнюю работающую извилину где-то между выдачей багажа и парковкой, я согласилась.

— Я помогу тебе это съесть, — Алана уже тянется за телефоном. — Но это слишком круто. Прижми тарелку к голове.

Я выполняю просьбу, осторожно наклоняя блюдо, чтобы подливка не стекла, но при этом в кадр попал весь этот ужасающий масштаб. Эта штука, без преувеличения, размером с мое лицо.

Она делает снимок, поворачивает экран ко мне, и мы обе просто взрываемся от хохота. Не приличным, сдержанным смешком, а тем самым диким хохотом, из-за которого люди оборачиваются со своих мест. Из-за которого приходится прижимать ладонь ко рту, будто это хоть раз кому-то помогало.

И если честно? Мне плевать.

Провести день с Аланой кажется абсолютно правильным использованием той свободы воли, которую я зарабатывала последние двадцать с лишним лет. Спасибо большое.

В итоге эта гора еды оказывается безумно вкусной. Чтобы одолеть ее целиком, нам требуется усилие двух человек и незаметно расстегнутая пуговица на моих шортах, но у меня до сих пор не хватает слов, чтобы описать, как это было хорошо. Алана, блаженно пережевывая очередной кусок, кивает и сообщает, что это одно из любимых блюд Майи, и вполне заслуженно.

Мы расплачиваемся и идем к пляжу, лавируя в плотном потоке туристов. Найти свободное место на песке — задача почти невыполнимая. Вайкики прекрасен именно так, как обещают открытки, но никак не могут передать до конца: кристально чистая вода, пальмы, которые действительно покачиваются на ветру, линия горизонта, очерченная вулканическими хребтами и сувенирными лавками. Но здесь так, так многолюдно. Люди прилетают со всех континентов, чтобы посидеть именно там, где мы сейчас пытаемся примоститься, и как человек, проведший большую часть жизни под вечными тучами, я могу их понять. И все же это не облегчает поиски свободного клочка земли.

Алана хотя бы сделала все это сносным, приобщив меня к высокому искусству наблюдения за людьми. Оказывается, просто замечать прохожих — это уровень для любителей. Алана превращает незнакомцев в целые обьекты комплексного исследования. Она придумывает им имена, детские травмы, сорванные помолвки и неразрешенные конфликты с матерями. За тридцать секунд мужчина, покупающий гавайское мороженое, превращается в разведенного ортодонта по имени Дрю, который до сих пор скидывает бывшей жене статьи о здоровье кишечника.

С нашей территории, которую мы только что отвоевали с помощью полотенец, открывается отличный вид на променад, береговую линию и парочку, которая копается в песке бок о бок, словно пытается отрыть что-то ценное.

Алана замечает их мгновенно.

— Так, — говорит она. — Посмотри на этих двоих. Они были вместе четыре года. Расстались три месяца назад.

— И кто кого бросил?

— Она его. Переезжает в мегаполис. А он остается в их захолустье тренировать школьную бейсбольную команду и жить с родителями в обозримом будущем.

Я перевожу взгляд на них. Они не разговаривают, но и напряжения между ними нет. Просто молча и синхронно копают песок. Я вполне могу себе такое представить.

— И зачем тогда они здесь? — спрашиваю я.

— Они забронировали поездку еще до того, как разошлись, — объясняет она. — Возврат оформить не удалось, вот они и решили все равно поехать. Неделя финального аккорда. Последнее цивилизованное «прощай» перед тем, как накроет депрессия.

Конечно, все это выдумки, и с тем же успехом они могли оказаться братом и сестрой. Или коллегами. Или членами какой-нибудь секты. Но этот вариант мне нравится больше.

— А зачем они копают?