Страница 58 из 69
Слова прозвучали резко, почти срываясь.
Нокс стал неподвижным.
Яра посмотрела на Мортана.
— Ошибкой?
— Да. Я запутался.
Она почти не поверила, что он произнёс это.
Мортан Дайр, который вчера стоял у чаши и объявлял истинную связь голосом князя, теперь говорил у ворот Палаты, что запутался. В этом признании было что-то человеческое. Но и что-то страшное. Потому что за словом “запутался” пряталась Сибилла, её уничтоженная печать, её страх перед родом. За ним пряталась Яра, стоявшая у чаши перед всем залом. За ним прятался ребёнок, которого он тут же назвал своим наследником.
— Род давил, — продолжил он. — Совет требовал решения. Три года без наследника, постоянные разговоры, старые договоры, Орны со своей линией… Сибиллу готовили как выход. Мне говорили, что истинная связь всё исправит.
— И ты поверил.
— Я хотел поверить.
— Потому что так было удобнее?
Он резко посмотрел на неё.
— Потому что я не знал, как иначе удержать род от распада.
Вот оно.
Не “я боялся потерять тебя”.
Не “я сделал тебе больно и не имел права”.
Род.
Распад.
Власть.
Последствия.
Яра почувствовала, как последняя тонкая надежда на другой ответ просто исчезает. Без боли даже. Слишком усталая надежда, чтобы умереть громко.
— Ты жалеешь, — сказала она тихо.
Мортан шагнул ближе.
— Да.
— О чём?
Он не понял сразу.
— Что?
— О чём ты жалеешь? Что мне было больно? Или что теперь из-за этой боли рушится родовой порядок, который ты хотел удержать?
Он молчал.
Слишком долго.
Нокс не двигался. Не вмешивался. Не забирал этот миг себе, хотя Мортан стоял совсем рядом, хотя ревность между ними была почти видимой.
Яра ждала ответа от мужа.
Бывшего мужа — сердце уже начинало произносить это слово, хотя клятва ещё не была разорвана.
— Яра, — сказал Мортан наконец, — одно не отделяется от другого.
— Отделяется. Просто ты никогда не пробовал.
Он вздрогнул.
Она сказала тише:
— Ты жалеешь о последствиях, Мортан. Не о том, как я стояла у чаши и ждала, что ты выберешь меня хотя бы правдой.
Его лицо стало жёстким. Не потому, что она солгала. Потому что попала.
— Я не твой враг, — произнёс он.
Яра посмотрела на Нокса, потом снова на Мортана.
— Странно. Враг дал мне право выбирать. А муж принёс меня в жертву решению рода.
Мортан побледнел от ярости.
— Не делай из него героя.
— Я и не делаю. Он сам расскажет сегодня, где был неправ.
Нокс чуть повернул голову, принимая это.
Мортан увидел.
— Ты простила его?
— Нет.
В его глазах мелькнуло почти облегчение.
И это окончательно показало Яре: он всё ещё ищет щель, куда можно вставить себя. Если она не простила Нокса, значит, можно вернуть её. Если она злится, значит, можно использовать эту злость. Если она ранена, значит, можно назвать себя меньшим злом.
— Но я больше не возвращаюсь к тебе только потому, что другой мужчина тоже оказался не без тени, — сказала Яра.
Облегчение исчезло.
Она шагнула мимо него к воротам.
Мортан тихо произнёс:
— Если ты вынесешь имя моего отца перед всеми родами, назад дороги не будет.
Яра остановилась.
— Назад её не стало вчера, когда ты взял Сибиллу за руку у нашей чаши.
Она не обернулась снова.
Большой суд открылся не в Палате полного круга.
Перед тем как выйти на площадь, Яра на несколько мгновений задержалась в боковой галерее. Снаружи уже гудели голоса родов, поскрипывали древки знамён, звенели цепи на плащах старейшин. Нокс стоял рядом, но не спрашивал, готова ли она. После всего, что случилось, этот вопрос был бы почти жестокостью.
— Я всё ещё злюсь на вас, — сказала Яра.
— Знаю.
— И всё равно хочу, чтобы вы были там.
Он повернул к ней лицо. В полутьме галереи его глаза казались почти серебряными.
— Это больше, чем я заслужил.
— Не превращайте честность в покаяние. Мне нужен союзник, а не мужчина, который будет стоять рядом и страдать так красиво, что все забудут о деле.
Нокс вдруг тихо усмехнулся.
— Прикажете держаться менее красиво?
Она не ожидала улыбки и потому на мгновение забыла ответ. Между ними возникло то редкое тепло, которое не отменяло ни вины, ни боли, но позволяло им быть живыми людьми посреди суда.
— Прикажу говорить правду, когда я попрошу.
— Это я могу.
— И молчать, когда не попрошу.
— Это труднее.
— Учитесь.
Он склонил голову, и в этом почти шутливом согласии было больше близости, чем в любом громком обещании.
Яра настояла на площади Семи родов.
И это стало первым поражением Совета ещё до того, как прозвучало обвинение.
Аврел пытался спорить. Говорил о порядке, о закрытых печатях, о недопустимости выносить родовые дела на площадь. Яра не спорила долго. Просто попросила писцов записать: “Совет отказывается рассматривать доказательство подделки брачных клятв при свидетелях всех родов.” После этого Аврел согласился так быстро, что даже малые дома поняли: страх у старейшин есть.
На площади установили главный круг.
В центре поставили древнюю чашу клятв, привезённую из Палаты. Не родовую чашу Дайров — общую, белокаменную, с семью металлическими линиями по краю. Вокруг разместились представители родов. Дайры с Мортаном стояли на золотой линии. Орны — справа, с Реманом во главе. Ворны — у городской палаты, где Гедран Ворн впервые за утро начал терять цвет лица, увидев дорожную свечу Талисы. Пепельный край занял место напротив Дайров. Нокс стоял там, но не впереди Яры.
Рядом.
Как обещал.
Сибилла встала не у Орнов.
Она выбрала круг свидетелей старого Зала.
Это вызвало такой шёпот, что Аврелу пришлось дважды ударить посохом по камню.
Талиса не приехала сама, но её свеча горела в дорожном фонаре перед книгой разбитых клятв. Дора стояла рядом и держала копию записи. Варса принесла обруч Меллары, чёрную плиту Ортейна и пепельный след сожжённого приказа Мортана. Люди на площади тянулись, чтобы увидеть. Женщины в плащах стояли ближе к краю, мужчины малых домов — настороженно, потому что слишком быстро поняли: если Яра докажет хотя бы половину, ни один брачный договор уже не будет прежним.
Аврел открыл суд сухо и торжественно: