Смерш - 1945

В поселения он не заходил. Ночевал в лесу. На дорогах не светился. Один раз, судя по записи, просидел почти сутки в какой-то яме, потому что мимо шла колонна.

Кстати, место и время движения колонны полностью совпадали со сведениями контрразведки.

На третьи сутки началось интересное. Снова на пути вдруг попалась кирха с проломленной крышей. Потом речка, которую вроде бы уже переходил.

Он кружил. Классическая история — человек без компаса в незнакомой местности забирает вправо и ходит по кругу. Только круг у него получился здоровенный, километров на двадцать, и вынесло парня далеко на север.

А там линия выглядела иначе. Пока он бродил, наши на юге ушли вперёд, а на севере, у Шнайдемюля, немцы ещё держались. Вот в этот выступ он и упёрся. Ночью перевалил передний край и выскочил к нашим позициям со стороны противника, к чужой части, в которой его никто не знает.

Ласточкин сходу разглядел в ситуации свою личную выгоду. Пойманный диверсант — показатель его прекрасной работы. В первую очередь майор сделал упор на том, с какой стороны явился боец. От немцев. Значит, оттуда и послали.

Пришлось популярно разжевать майору, насколько он неправ. Начиная с маршрута парня и заканчивая его искренним желанием рассказать своим всё подробно, чтобы точно не усомнились. Более того, память у парнишки оказалась завидная. Он детально расписал нам укрепления немцев в районе соседних поселений. И это реально была достаточно важная информация, которая потом пригодилась.

Но я допустил одну ошибку. Или не ошибку, чёрт его знает. Тут как посмотреть. Просто выбесил меня Ласточкин очень сильно. Из-за таких вот мудаков мало того что невиновные страдают, так ещё за нами, за СМЕРШем, тянется мифический кровавый след.

В общем, я вывалил всю информацию майору на голову при двух его оперативниках, чего, конечно, он пережить не смог.

А бойца, между прочим, через несколько дней отпустили в часть. Личность его подтвердилась, сам он оказался невиновен.

Зато у меня появился крайне преданный недоброжелатель. Я майора ткнул носом в некомпетентность его работы. Такое не прощается.

Ну и Мишку заодно он тоже возненавидел люто. Правда, по другой причине. Отдельной и, с точки зрения любого правильного чекиста, вполне уважительной. Ласточкин где-то раскопал, кем был капитан Карасев до сорок первого года. Видать, рыл под меня, а наткнулся на Мишкину биографию

И вот теперь, в Альтдамме, он всё время кружил рядом с нами. Прямо как крыса, которая водит носом и пытается унюхать дыру, в которую можно проскочить, а потом нагадить. За что и получил ласковое прозвище товарищ Гнида.

— Работаете, товарищи оперуполномоченные? — прокурлыкал он с порога.

Вежливо так прокурлыкал, с добрыми отеческими интонациями.

Затем, не спрашивая разрешения, прошёл в комнату. Оглядел разложенные по полу стопки. Наклонился, подцепил одну бумажку.

Зотов на автомате дёрнулся вперёд. У лейтенанта сработала установка, что информация секретная, а значит, трогать её никто не должен. Зотов у нас как робот в этом плане. Программа заложена, от неё не отступает ни на шаг. Мишка остановил Лёню одним тихим «цыком» сквозь зубы. Затем посмотрел спокойно на Ласточкина и точно так же вежливо ответил:

— Работаем, товарищ майор.

Карась у нас старший, значит, ему с Гнидой и говорить. Я в этой беседе лицо второстепенное, младший по званию, могу только молчать и слушать. Оно и к лучшему, если честно. А то как бы не послать товарища Гниду куда подальше. Он теперь бесил меня ещё сильнее, чем при первой встрече.

Никогда этого не понимал. Одно дело делаем, а какой-то мудила из-за своих личных амбиций и раненого эго вставляет палки в колёса. По мне так Ласточкин похлеще любого диверсанта будет. Он гадит здесь, в нашей же песочнице, нашим же общим целям.

— Хорошо. Похвально, — кивнул майор.

Затем повертел листок, ни хрена не понял, бросил его снова в кучу, лежащую на полу. Но не в ту, откуда взял.

Зотов столь вопиющее непотребство сопроводил громким вздохом. Он тут битый час по стопочкам раскладывает, а ему пришли и бардак наводят.

— И как улов? — поинтересовался товарищ Гнида.

— Разбираемся, — коротко ответил капитан.

— Разбирайте, разбирайте, — затряс башкой Ласточкин. — Я, собственно, вот по какому вопросу.

Улыбка у него стала ещё более вежливая, но совершенно безжизненная. Будто её приклеили.

— Материалы и задержанные, взятые в полосе дивизии, проходят регистрацию через мой отдел. — Майор с вызовом посмотрел Мишке в глаза. — Порядок такой. Сами знаете. Но сейчас, к сожалению… — Он развёл руками и сделал печальное лицо. — Все мои люди заняты. Я приказ, конечно, дам. Однако боюсь, раньше завтрашнего утра оформить по описи не получится. Утречком пришлю к вам оперуполномоченного Лаптева, он займётся. Через сутки всё уйдёт наверх, к начальству. В целости и сохранности.

— Изъятие проводилось по прямому заданию Управления контрразведки фронта, — сказал Карась.

Карасев, как и я, прекрасно понимал: майор просто мелко нам гадит. Оттягивает бюрократические моменты.

— Так я и не спорю, товарищ капитан. — Ласточкин снова развёл руками, отчего до ужаса стал напоминать квочку, которая пытается собрать цыплят. — Никто у вас ничего не отнимает. Ни в коем разе. Но оформить всё положено правильно. Опись, регистрация, сопроводительная — и езжайте себе с богом.

Я мысленно усмехнулся. Значит, завтра утром придёт человек Ласточкина, потом ещё сутки он будет возиться с работой, которая от силы займёт несколько часов. Зачем это майору? Всё просто. Он сам хочет поковыряться в добытых нами документах. Вернее, даже не так. Поковыряется как раз оперуполномоченный Лаптев. Если найдёт что-то важное, доложит товарищу Гниде. С пленными так же. За сутки любую бумагу можно прочитать четыре раза. И любого фрица допросить дважды.

При этом у Карасева нет официальной весомой причины послать майора. Придраться не к чему — вот что самое паршивое. Ласточкин не превышает полномочий, делает ровно то, что обязан делать начальник дивизионного отдела: регистрировать всё, что взяли на его участке. Чёткие сроки нигде не оговариваются. Тем более на передовой о сроках вообще говорить нереально.

И тут у нас есть только один вариант — сделать вид, будто мы следуем букве устава, но провернуть всё по-своему под носом у Ласточкина.