Смерш - 1945

Глава 11

Не успели мы взяться за журналы, как вернулся Карасев. Влетел в кабинет, шваркнул дверью и метнул на подоконник сложенный вчетверо листок.

— Соколов. Полюбуйся.

Я взял, развернул. Почерк у фельдшера был торопливый, но разборчивый. Содержание бумажки выглядело предельно понятным: направление в медсанбат, воспаление раны, немедленно.

— И что думаешь? — я вопросительно посмотрел на капитана.

— Ничего не думаю. Никуда не поеду.

— Миша.

— Соколов, вот только не начинай.

Он здоровой рукой полез за папиросами, сунул одну в зубы, чиркнул спичкой. Раз, второй. Спичка сломалась. Я забрал коробок, чиркнул сам, поднёс.

Мишка прикурил, затянулся глубоко.

Я внимательно посмотрел на товарища. Лицо серое, под глазами круги — не от бессонницы, а от того истощения, которое приходит при воспалении. Дышит поверхностно. Левое плечо держит выше правого. Значит, болит постоянно, а не приступами. Карасю так хреново, что здоровая рука еле удерживает папиросу.

— Послушай, — начал я осторожно. — До медсанбата от силы километра три, если считать от комендатуры. Потратишь максимум несколько часов…

— Нет у нас нескольких часов, — категорично отрезал Карась.

— У нас и второго капитана нет. — Раздражение, пока еще глухое, начало подниматься откуда-то изнутри.

Ну что за осел упрямый.

Мишка выдохнул дым, посмотрел на меня.

— Соколов. Ласточкин отчёт требует? Верно? Не может не требовать после такого фееричного представления, что мы устроили.

— Есть такое, — согласился я. — И объяснительную по Гурову.

— Ну вот. — Капитан с явным удовлетворением пожал плечами, мол, он тут вообще получается ни при чем. — Значит, никакого медсанбата. Садись, писать будем.

Спорить было бесполезно. Я его знаю. К тому же тут Мишка прав. Если мы не предоставим майору в ближайшее время полагающиеся бумажки, он нас сожрет со всеми отходами человеческого организма.

Проблема была одна. Писать негде и нечем. В нашей комнате из мебели имелись мешки, ящики и пол. Всё.

Я посмотрел на Зотова, который увлеченно перебирал бумажки, сверяя их с записями в журнале. Светлов сидел рядом и занимался тем же самым. Сплошная идиллия.

— Лёня, — позвал лейтенанта. — У тебя бумага есть?

Вопрос мог бы показаться глупым, мол, откуда у этого робота чистые листы. Но это только если не знать Зотова. Я его за время совместной службы узнал хорошо.

— Так точно, — отозвался лейтенант, не поднимая головы. — Пока вас не было, принес бумагу и чернила с ручкой. А еще перо запасное. Вон, посмотрите, лежат возле шестого мешка, прикрытые. Пришлось в канцелярии позаимствовать. Они если увидят, гай поднимут.

Светлов завис с очередной стопкой документов, с интересом уставился на Зотова.

— Простите, товарищ лейтенант, — поинтересовался комсомолец. — То есть вы в канцелярии украли бумагу и чернила?

— Не украл, а позаимствовал, товарищ лейтенант. — Лёня говорил подчеркнуто вежливо, оттого неприязнь, которую он испытывает к Светлову, была видна особенно ярко. — Товарищи командиры отсутствовали. Вполне понятно, по возвращении им придется писать рапорт. Я позаботился, чтобы им не пришлось бегать по комендатуре в поисках необходимого. У вас есть какие-то вопросы?

Светлов хмыкнул, прищурился. Посмотрел на Зотова так, будто видит его впервые. Затем ответил:

— Вообще никаких, товарищ лейтенант.

— Вот и хорошо, товарищ лейтенант, — кивнул Лёня. — Тогда предлагаю не отвлекаться и выполнять поставленную товарищем старшим лейтенантом задачу.

Мы с Мишкой переглянулись и едва не расхохотались в голос. Особенно с этих их «товарищ лейтенант».

Вообще это конечно очень смешно. Встретились два любителя порядка и устава. Вернее, один любитель порядка в лице Зотова. У этого всё по полочкам, всё по расписанию, чётенько. И Светлов — с его образом непоколебимого комсомольца. Они так похожи друг на друга, что сразу же не сошлись характерами.

— Слышишь Лёнь, — я снова окликнул Зотова, — бумагу принес, а чего стол не сообразил какой-нибудь. Товарищам командирам отчеты писать.

Лейтенант оторвался от стопки, посмотрел на меня удивлённо, будто я спросил очевидную глупость.

— Так зачем нам стол, товарищ старший лейтенант? В классе напротив парты стоят. Их там штук двадцать.

Мы с Мишкой двинули к двери. Светлов остался на полу, среди стопок.

— Товарищ лейтенант, — окликнул я его. — А вы разве отчёт писать не пойдёте?

Митя поднял голову. Посмотрел на меня внимательно, пару секунд. Потом покосился на Зотова.

Я его прекрасно понимал.

Светлову в отчёте фигурировать нежелательно. Совсем. Любая бумага, где стоит его фамилия, уйдёт в дивизию, оттуда в армию, и будет жить там вечно. А в графе «состав группы» появится лейтенант Светлов с описанием того, чем он занимался ночью на немецком берегу. Причём чем он занимался, я видел лично, и к образу восторженного комсомольца это не лепится никаким боком.

С другой стороны, он участник вылазки и свидетель гибели Гурова. Бюрократия есть бюрократия. Не написать — значит привлечь к себе внимание, а этого Мите хочется ещё меньше.

— Пойду, товарищ старший лейтенант, — бодро отозвался комсомолец и поднялся с пола. — Как же без отчёта.

Через пять минут мы дружно устроились за немецкими школьными партами.

Парты оказались рассчитаны на подростков лет двенадцати. Колени не влезали, приходилось сидеть боком, вывернувшись. Со стороны, я думаю, зрелище было великолепное. Три офицера контрразведки фронта корпят над бумагами, скрючившись за детскими партами, в комнате с ободранной картой Германии на стене.

Светлов сел отдельно, в стороне, у окна. Тоже боком, тоже вывернувшись.

Отчёт — вещь тонкая. В прошлой жизни я их писал сотнями. Рапорты, справки, объяснительные, постановления. И вынес одну простую истину: любой документ читают не для того, чтобы понять, что произошло. Его читают, чтобы найти, к чему прицепиться. Значит, писать надо так, чтобы цепляться было не за что.

Первое правило — не врать. Совсем, ни в одной букве. Враньё в бумаге живёт вечно и всплывает в самый неудобный момент. Второе правило — не рассказывать больше, чем спросили. Вся работа делается на стыке этих двух правил.

Я взял чистый лист и начал.