Смерш - 1945

Копыто впереди хрюкнул. Мишка не обернулся, но лицо у него стало такое, будто он готов прямо сейчас, в присутствии трех посторонних, задушить Митю своими руками.

Светлов на самом деле изображал из себя идейного дурачка всю дорогу от комендатуры. Причём изображал вдохновенно, с полной отдачей. Восторженный лейтенант, впервые попавший на настоящее задание — вот его роль на сегодня.

Сначала докопался к Пахомову, страшно ли тому ходить за линию фронта. Потом минут двадцать восхищался, какая у разведчиков сложная и почётная служба. Потом спросил у Данилки, сколько тот взял языков лично. А потом Пахомов не выдержал и рявкнул — если кто-то сейчас не заткнется, то отправится обратно в город. Потому как идем мы не на прогулку и там светские беседы вести точно не стоит.

На самом деле играл Светлов как раз в первую очередь для разведгруппы. Через восемь часов мы с ними разойдемся по своим делам и запомнят парни Пахомова одно: был какой-то лейтенантик при особистах, восторженный, бестолковый, ноги промочил. Никаких других деталей нет. Идеально.

Прошли километра полтора. Артиллерия работала где-то южнее, редко, без энтузиазма — так бьют не по цели, а по расписанию, чтобы фрицы не расслаблялись. Над рекой висела мутная взвесь. Не туман даже, а сырость, поднятая от воды. Луны не было. Ветер тянул с севера.

Погода — лучше не придумаешь.

Правда, вместе с погодой мы получили соответствующую температуру. Днём ещё ничего, а ночью, у воды, пробирало насквозь. Особенно когда обмотки уже мокрые, а до реки топать и топать.

— Соколов, — негромко позвал Мишка.

— Что?

— Он с нами до конца пойдёт или на бережку посидит?

Вопрос был задан спокойно и достаточно громко, чтобы Светлов его услышал. Собственно, для этого и задавался.

— До конца, — ответил я.

— Ага. — Карась помолчал. — Ну, посмотрим.

И снова заткнулся.

Приятного мало. Я слишком хорошо знаю эту его манеру. Когда Мишка орёт и матерится — нормально, рабочее состояние. А вот когда цедит по два слова в час, значит, внутри всё кипит и крышечку прижимает исключительно сила воли.

Впереди зашуршало. Пахомов поднял руку, все встали.

Старший сержант присел, поводил головой из стороны в сторону, послушал. Потом махнул — идем.

— Что там? — тихо спросил я, поравнявшись с ним.

— Тростник, товарищ старший лейтенант. Пойма началась.

Пахомов оказался прав. Минут через пять перед нами стеной встал тростник. Выше человеческого роста, густой, прошлогодний, сухой и ломкий. Двигаться сквозь такую преграду — дело не особо легкое. Особенно двигаться тихо.

Старший сержант развернул корпус вполоборота и пошел вперед, осторожно разводя стебли руками.

— Не ломайте, — сказал он тихо. — Раздвигайте и придерживайте, пока следующий не пройдёт. Когда ломается — звук разносит на километр.

Копыто показал наглядно. Развёл стебли предплечьем, придержал, дождался, пока я перехвачу их у него из-под руки, и только тогда отпустил. Ни треска, ни хруста.

У меня и у Карася не сразу получилось правильно. А вот Светлов, надо отдать должное, уловил суть с первого раза. Я специально оглянулся посмотреть. Шел лейтенант грамотно, экономно, без единого лишнего движения — и при этом ухитрялся сохранять на физиономии выражение человека, который впервые в жизни увидел камыш.

Талант, чего уж там.

Мишке с одной рукой пришлось тяжелее всех. Он приноровился отжимать стебли здоровой конечностью, но пару раз всё-таки хрустнуло. После второго раза Пахомов обернулся, посмотрел на капитана, но ничего не сказал.

Хотя, судя по физиономии, подумал многое.

Первый немецкий пост прошли буднично.

Пахомов забрал левее, увёл нас в протоку. Вода поднялась почти до колена, зато перестала хлюпать под ногами. Шли долго, минут сорок, и всё это время старший сержант держался левого края, будто обходил что-то большое.

Я сначала не понял зачем.

Потом справа, довольно далеко, в темноте мигнуло. Крохотный оранжевый огонёк, прикрытый сверху ладонью. Мигнул дважды и пропал.

Курит кто-то. На посту курить не положено ни в одной армии мира, а курят везде и всегда.

— Дамба там, — шепнул Пахомов, когда я поравнялся. — На дамбе пулемёт и трое. Стоят вторую неделю, никуда не уходят.

— И вы каждый раз в обход?

— Каждый. Полтора километра лишних. Зато живые.

Логика железная.

Хотя, если разобраться, крюк был не единственной нашей хитростью. Ветер тянул с севера, то есть от фрицев к нам. Значит, всё, что мы наворотили в тростнике за последние сорок минут, ушло в сторону от дамбы, а не на неё. Пахомов подстроился под ветер, ни слова об этом не сказав. Просто повёл так, как надо.

Я мысленно поставил старшему сержанту жирный плюс.

Вообще, чем дальше мы шли, тем яснее я понимал устройство немецкой обороны. Сплошной линии тут нет и быть не может — в болоте её держать некому и незачем. Фрицы плотно сидят там, где мы реально можем ударить: против Альтдамма, у переправы, и в самом Штеттине. А здесь, в пойме, они затыкают только те места, где по этой каше вообще можно пройти. Дамбы. Насыпи. Мостки через каналы.

Между этими затычками — дырки. Здоровенные, километровые, залитые водой и заросшие тростником.

В такую дырку мы сейчас и лезли.

Второй пост едва не сорвал нам всё.

Пахомов остановился так резко, что Копыто чуть не влетел ему в спину. Старший сержант постоял. Присел. Потом медленно, очень медленно опустился на четвереньки и махнул рукой назад — вниз, все вниз. Конкретно в данном случае имелось в виду не сесть вниз, а лечь.

Старший сержант, надо отдать ему должное, место выбрал грамотно. Мы тихонько опустились животами на залом, на слежавшийся прошлогодний тростник, который покрывал воду плотным слоем. Если бы не он, мы бы оказались в воде сантиметров на десять. А когда лежишь плашмя, это очень до хрена, особенно, если на улице март месяц.

Впереди, метрах в двухстах, звякнуло. Металл о металл. Котелок о пряжку. Похоже на то.

Потом заговорили. Двое, негромко, по-немецки. Ветер тянул от них к нам, и я смог разобрать суть разговора. Фрицы обсуждали смену, которая опаздывает.

Лежать пришлось минут десять.

Много это или мало — вопрос философский. Мне хватило. Ватник один черт напитался снизу, холод пополз по животу и по бёдрам. Очень быстро выяснилось, что дрожь — штука неуправляемая. Её нельзя перетерпеть или пересилить. Тело трясётся само, а вместе с ним трясётся и тростник, на котором лежишь.