Брачный приговор

Второй была Герта, троюродная сестра из обедневшей ветви рода со стороны отца его светлости. Она перебивалась случайными заработками, снимая углы у чужих людей, и, ухватилась за него, как утопающий за соломинку. Виллем пообещал пристроить её сына на хорошую службу, а её саму обеспечить всем необходимым. А взамен она бралась в течение нескольких лет присматривать за герцогиней и напрямую докладывать ему обо всём, что происходит в Кривом Урочище.

Они уже ждали на пороге, когда коляска въехала во двор, и, пока слуги выгружали вещи, помогли хозяйке и детям устроиться в новых покоях. Дедея, выйдя из экипажа, огляделась с таким видом, будто её привезли на казнь, и, не сказав ни слова, проследовала в отведённую ей комнату.

Разместив семью, Виллем подошёл к окну и долго смотрел на лес, черневший вдалеке и небо, затянутое низкими облаками. Он знал, что поступает правильно – здесь, вдали от замка, искушений и чужих глаз, Дедея не сможет ему навредить. Но где-то глубоко в душе шевелилось сомнение: не слишком ли жестоко он с ней поступает?

– Она сама выбрала свою судьбу, – сказал он себе, отворачиваясь от окна. – Когда решилась на обман.

И вышел, не оглядываясь.

Дедея согласилась на поместье не потому, что хотела, а потому, что супруг не оставил ей выбора.

Она думала, что, став герцогиней, будет купаться во внимании и драгоценностях. Мечтала, как будет ездить по именитым соседям, как её будут звать в гости, преклоняться перед ней, заискивать и угождать. А на деле высокородные лорды и леди быстро поняли, что через жену к его светлости не подобраться, потому что он её совсем не ценит.

Тем более что скоро выяснилось: де Эмер взял в жёны дочь купца!

И это известие отвернуло от Дедеи тех немногих, кто ещё пытался поддерживать с ней отношения. Купеческое же сословие, к которому она когда-то принадлежала, она оттолкнула от себя сама – как только стала любовницей герцога и возомнила, что это навсегда.

Никто не нуждался в её обществе, не искал с ней встреч и не приглашал на балы или приёмы. Дедея осталась совершенно одна в целом мире, где не было никого, кому она была бы хоть сколько-нибудь интересна. Даже собственные дочери не могли заполнить пустоту в её сердце – они кричали, дёргали, вечно чего-то хотели, и это только раздражало, заставляя мать злиться и едва терпеть их присутствие. В глубине души она понимала, что должна любить своих детей, но вместо любви чувствовала лишь разочарование и желание, чтобы они оставили её в покое.

Бесконечные беременности испортили её фигуру – грудь обвисла, живот покрылся растяжками, лицо поблекло. Пытаясь вернуть былую красоту и свежесть, она часами простаивала перед зеркалом, применяя примочки из трав и чудодейственные – по словам знахарки – отвары. Но годы, роды и ненависть Виллема делали своё дело: Дедея старела и ничего не могла с этим поделать.

Но как бы супруги ни желали освободиться, расторгнуть брак они не могли, потому что воля предков была сильнее любых человеческих желаний. Из-за собственной неосмотрительности они оказались прикованными друг к другу, словно рабы на галерах. И покинуть место своего заточения могли только после смерти, да и то не поодиночке, а одновременно.

Ей пришлось поумерить норов и жить в надежде, что, когда она родит герцогу долгожданного сына, он от неё наконец отстанет. Но что-то подсказывало, что мальчика Виллему не дождаться, а значит, ей тоже не видать покоя. И рано или поздно произойдёт то, чего так боялся Виллем – герцогство Эмер достанется его младшему брату.

Дедея горько усмехнулась: почему она не заметила лорда Арвида раньше? Она его, конечно, не раз видела, но не придавала значения – тихий, незаметный, почтительный, де Монтерей всегда держался в тени своего властного родственника. А теперь он – граф де Сафир, хозяин Перекрёстка и муж той, чьё место подле лорда Виллема она отчаянно мечтала занять. Мечта сбылась, только счастья ей, Дедее, это не принесло.

Зато у графини Иллариты всё теперь было прекрасно. Она купалась в любви и уважении мужа и подданных, жила в достатке, растила желанных детей и пользовалась всем тем, чего герцогиня оказалась лишена. И от этого Дедее становилось ещё горше, потому что винить в своих несчастьях было некого, кроме себя самой.

– Если бы я только знала тогда, чем всё обернётся, – шептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу, – ни за что, слышишь, ни за что не согласилась бы стать его фавориткой.

Но ответа не было. Только дождь барабанил по крыше, и в соседней комнате плакала какая-то из её дочерей.

Дедея смотрела на залитое дождём окно и с горечью осознавала, что в её жизни не осталось места ни для любви, ни для надежды, ни даже для простой жалости к себе. Ничего, кроме горького сожаления о безвозвратно утраченном счастье.

Устроив семью в Кривом Урочище и не пробыв там и двух дней, Виллем заторопился в обратный путь. Герцогиня даже не взглянула на мужа, когда тот уходил, а уставшие от долгой дороги дети тихо возились в соседней комнате. Провожали его обе надсмотрщицы и старик, взятый вместо подсобного работника.

Решив не возвращаться той же дорогой, Виллем часть пути проделал по территориям соседних государств. Пять лет назад граф Арвид де Сафир снял ограничение на проезд для подданных Эмера, и торговля, долгое время пребывавшая в упадке, снова ожила – купцы потянулись к Перекрёстку, минуя бывшие заставы. Узнав об этом, Виллем испытал смешанные чувства: свобода передвижения приносила выгоду его казне, но одновременно напоминала о том, что Илларита навсегда для него потеряна. И он много лет игнорировал вернувшиеся возможности, избегая ступать на земли графства.

Однако теперь, чтобы сократить путь, он решил всё же воспользоваться новым порядком и, оказавшись в Загорье, без труда въехал на территорию Сафира. Герцог рассчитывал заодно посетить ярмарку в Нижнем Нове, где, как ему сообщили, в это время года торговали отличными лошадьми.

Попав в город, Виллем направился прямиком к торговым рядам и долго расспрашивал продавцов, присматривался к товару, пока не узнал от одного из торговцев, что завтра с утра обещают пригнать несколько жеребцов редкой породы и масти. Не желая упускать такую возможность, герцог отправился искать постоялый двор, чтобы переночевать и с утра пораньше быть на месте.

На узкой, кривой улочке, где дома лепились друг к другу, словно боялись одиночества, он столкнулся с коренастым мужчиной, который, узнав его, вдруг побледнел, а потом, опомнившись, низко поклонился.