Страница 87 из 162
Глава 38 Маттео, 11 лет
Тело онемело, осталась лишь ноющая боль в груди.
Хлещущий по коже дождь почти не чувствуется: горечь от того, что мать в очередной раз про меня забыла, куда сильнее ледяных капель, пробирающих до костей. Спрашивать, что стряслось, нет нужды. Я и так знаю. Подобное повторялось слишком часто.
Срочная операция.
И пусть мне не раз втолковывали, что они помогают людям, спасают жизни и собирают пациентов по кусочкам в самые черные дни, тем самым родители неизменно превращают в черный день мой собственный.
Зачем вообще было меня оставлять, если вечно забывают?
Эта мысль крутится в голове заезженной пластинкой все те полчаса, что бреду от катка до дома.
Зачем я нужен, если им даже не нравится проводить со мной время?
Зачем, если одно мое присутствие только раздражает?
Зачем я им, если меня ненавидят?
Неужели меня так легко ненавидеть?
Накопившиеся в уголках глаз слезы наконец срываются вниз. Застрявший в горле ком разрастается, начинает душить, и я вдруг судорожно хватаю ртом воздух. Не могу дышать.
За что они меня ненавидят?
Сегодняшний вечер выдался потрясающим. Хоккейная команда впервые за сезон одержала победу. Мы играли просто отлично, слаженно, как единый механизм — особенно с Калебом, хотя ничего нового.
Я чувствовал себя сильным, мощным, стоящим на вершине мира. Игру закончил с широкой улыбкой, которая тут же сползла с лица, когда к остальным ребятам с поздравлениями бросились родители, а я остался в полном одиночестве.
Хотелось бы сказать, что к такому унижению не привыкать, но свыкнуться с липким, обжигающим чувством невозможно. Замечать ненависть собственных родителей — дикость; и чем больше я наблюдаю за общением товарищей по команде с нормальными семьями, тем очевиднее это становится.
Крик отчаяния подкатывает к горлу, но срывается с губ лишь сдавленным всхлипом.
Услышав шуршание шин по гравию, я опускаю голову и глубже натягиваю капюшон толстовки. Никто не должен видеть меня в таком состоянии. Не должен знать, что, хотя предки забывают обо мне постоянно, все еще больно — до такой степени, что перехватывает дыхание.
Вжимая голову в плечи, я шепчу себе под нос, словно молитву:
— Пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо.
Родители не религиозны. Они слишком глубоко увязли в науке, чтобы верить в бога. К тому же есть теория, что, будучи хирургами, они мнят себя богами; но если Всевышний все-таки существует, мольбам он никогда не внемлет.
И уж точно не собирается прислушиваться сегодня.
Машина тормозит рядом, заставляя меня повернуть голову.
— Привет, Маттео, ты чего тут? — грустно улыбается мистер Эллингтон, не в силах скрыть жалость во взгляде, когда стекло с пассажирской стороны ползет вниз, заставляя сердце уйти в пятки.
— Иду домой, — пожимаю я плечами, зная, что Калеб сидит в салоне.
— Ливень же стеной.
Горло снова перехватывает, на глаза наворачиваются слезы. Вместо ответа я лишь в очередной раз пожимаю плечами: если открою рот, не смогу выдавить ни звука, а вот разрыдаюсь наверняка.
— Давай, сынок, запрыгивай в машину! — кричит мистер Эллингтон сквозь шум бьющего по крыше дождя, дотянувшись через сиденье и распахнув пассажирскую дверь.
Сынок.
Необъяснимо, почему одно это слово так действует. Он мне не отец, но нижняя губа все равно предательски дрожит. Наверное, дело в том, что засыпая каждый вечер, я отчаянно желаю, чтобы именно мистер Эллингтон оказался моим папой.
Раскат грома раскалывает небо пополам; этого хватает, чтобы заставить меня пулей рвануть с места. Запрыгнув на переднее сиденье, я не решаюсь оглянуться на Калеба. Нельзя, чтобы он понял, что я ревел. Нельзя, чтобы узнал, что родители опять про меня забыли.
Узнав правду, он всегда приходит в ярость — до такой степени, что мистеру и миссис Эллингтон не раз приходилось проводить воспитательные беседы о том, как следует вести себя с моими родителями в те редкие моменты, когда наши пути пересекаются. Мне же, напротив, всегда безумно нравилось, когда он заступается. Ради него я пошел бы на то же самое.
Мистер Эллингтон трогается с места. Даже ни о чем не спрашивая, он проезжает мимо моей улицы и берет курс к своему дому.
При виде этого напряжение разом отпускает тело.
— Вы, парни, отлично сыграли; можете собой гордиться, — переводит на меня взгляд мистер Эллингтон. — И, Маттео, я слышал о твоем проекте по информатике! — присвистывает он, изображая восхищение. — Серена рассказала, что у тебя высший балл на потоке! Жду не дождусь посмотреть, какие программы напишешь в будущем.
Щеки горят. Родители не то что никогда меня не хвалят — они знать не знают о моих школьных успехах. От такой похвалы становится неловко, но в то же время... радостно.
В груди разливается тепло.
— Спасибо, мистер Эллингтон, — тихо отзываюсь я.
— Брось, сынок, зови меня просто Маркусом. Пора завязывать с этими «мистерами» и «миссис». Знаешь же, мы с Сереной предпочитаем, когда обращаются по именам.
— Да, сэр, — киваю я, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком.
Маркус смеется и, дотянувшись, треплет меня по кудрям.
— Вежливость тебя когда-нибудь погубит, — заруливая на подъездную дорожку, он оборачивается. — Какие планы на вечер, парни? Устроим киномарафон, раз уж такая буря?
Калеб подает голос впервые за всю поездку, и вопрос предназначается мне.
— Не хочешь глянуть новую часть «Паранормального явления»? Арчер рассказывал, от страха его сестра даже в постель напрудила.
Обернувшись, замечаю в глазах Калеба тщательно скрываемое беспокойство, но ни капли жалости. Лучший друг меня никогда не жалеет. Медленно кивнув, я утвердительно мычу в ответ.
Заговорить вслух по-прежнему страшно: боюсь, что голос предательски дрогнет и слезы хлынут с новой силой. Особенно после похвалы Маркуса. Калеб купается в этом каждый день, в... любви? Неужели именно так ощущается родительская любовь?
Ну почему родители не могут быть хоть немного похожими на Маркуса и Серену?