Страница 83 из 162
Глава 36 Айви
Неизвестный номер: Калеб дал мне твой новый номер
Неизвестный номер: Почему звонки не проходят? Пришлось звонить с отцовского телефона
Неизвестный номер: До слез обидно, что ты ничего не сказала о новом номере
Неизвестный номер: Пожалуйста, давай поговорим?
Маттео ничком рушится на пол, из носа хлещет кровь.
Я с криком падаю на колени. Руки трясутся, пока тянусь к его прекрасному лицу. Впервые в жизни сердце затапливает ненависть к родному брату.
— Какого хрена ты творишь? — рычу я.
Безумный взгляд Калеба мечется от Маттео ко мне, грудь тяжело вздымается, словно у разъяренного быка.
— Я творю? Я? — вторит он. — Это с тобой какого хрена не так? С какой стати целуешься с моим лучшим другом?
— Он не твоя собственность, кретин!
Брат возмущенно тычет в меня пальцем.
— Даже не вздумай умничать.
— Кому-то же надо: остатки здравого смысла окончательно выветрились из твоей башки.
И тут доходит.
Не меня одну в лифте питает чистая ненависть.
Ярость покидает брата с одним тяжелым выдохом.
— Давно вы так?
Целуемся?
— Впервые поцеловались только сейчас, Калеб, — а вот чувства... добрых два десятка лет.
Знакомые, так похожие на мои, глаза прищуриваются, брат мотает головой.
— Не верю. Вы целовались так, словно занимаетесь этим постоянно.
Я брезгливо кривлюсь.
— И долго ты пялился?
— Достаточно, чтобы появилось отвращение.
Фраза бьет наотмашь — по причинам, которых ему никогда не понять.
Месяцами я терпеть не могла чужих прикосновений, ненавидела саму мысль о том, что приблизится мужчина. Да что там, если начистоту — годами.
Я никогда и ничего не делала ради себя.
И все же мгновения с Маттео стали самым прекрасным, самым сокровенным чудом, и видеть, как родной брат стоит и с отвращением отзывается о единственных руках, подаривших мне чувство безопасности, — значит позволить чему-то внутри окончательно надломиться.
— Как ты могла? — спрашивает он.
— Я не пыталась сделать тебе больно, Калеб. Мир не крутится вокруг тебя.
Он отшатывается.
— Сосешься с моим лучшим другом и считаешь, будто меня это не касается? — нервно запустив пальцы в волосы, брат срывается на крик: — Еще как касается, раз уж родная сестра, мать твою, нагло лжет мне месяцами! Знаешь, каково от всего этого дерьма, Айви?
— Никак не касается, да и не было никаких месяцев, Калеб. Мы поцеловались в первый раз.
— Какая же ты наивная, раз так думаешь. Он мой лучший друг!
— А ты просто эгоист.
— Даже не смей со мной заговаривать, пока не решишься на правду, — цедит сквозь зубы Калеб, мотая головой так, будто не сбросил мне на колени бомбу разрушительной силы. — А когда предатель очухается, передай, чтобы шел нахер.
Я ошеломленно моргаю, едва успевая обрести дар речи, но брат разворачивается и решительно покидает холл собственного дома, а двери лифта смыкаются вновь.
Возможно, Маттео не зря тревожился. Брат еще никогда со мной так не разговаривал. Мы, конечно, и раньше ссорились, но без столь жгучей злобы.
И он даже не осознает, насколько разрушительными оказались слова.
Спустя десять минут — потраченных на то, чтобы привести Маттео в чувства и тщательно проверить на сотрясение мозга (причем ирония в том, что распознавать симптомы научил именно брат) — мы в полном молчании заходим в квартиру. Прежнее сексуальное напряжение вытеснила гнетущая тяжесть ссоры, а ведь Маттео не знает и половины. Не слышал упреков, безжалостно брошенных мне в лицо.
И никогда не узнает.
Маттео ни за что бы не простил Калебу подобного унижения в мой адрес.
Я храню молчание, ожидая, что он назовет чувства ошибкой и сорвется вслед за братом.
В конце концов, их связывают двадцать лет крепкой дружбы.
А я — всего лишь девчонка, которую Маттео поцеловал в лифте.
Но вместо этого он прислоняется к кухонной столешнице, а я — к кухонному острову; мы не сводим друг с друга настороженных взглядов, словно хищники, и каждый лишь ждет, когда другой обратится в бегство.
— Я ни о чем не жалею, — произносит он. — Жаль только, что Калеб узнал именно так, но о самом поступке не жалею.
Я даже не осознавала, что затаила дыхание, пока напряжение не отпускает с одним долгим, шумным выдохом.
Я обессиленно оседаю, опираясь на кухонный остров. Маттео шагает навстречу и, не раздумывая ни секунды, сгребает меня в охапку, оставляя мягкий поцелуй на макушке.
— Я всегда буду выбирать тебя, — шепчет он.
— Но Калеб...
— Рано или поздно остынет, — перебивает Маттео. — Да, ситуация вышла паршивая. Какое-то время подуется, но потом обязательно оттает.
— Откуда такая уверенность? — шепчу я, качая головой. — Ты не слышал его слов, когда он тебя ударил. То была не просто обида. Кажется, он меня вообще никогда не простит.
Тепло объятий, дарящее чувство защищенности благодаря разнице в росте, заставляет сердце биться ровнее. А родной запах кедра вперемешку с чем-то неуловимым, присущим одному только Маттео, окончательно усмиряет расшатанные нервы.
— Стоит Калебу понять, насколько ты мне дорога, и он не сможет долго злиться. Ему просто нужно время, чтобы все переварить. Я знаю его, Айви. Он простит. Души в тебе не чает.
Ты просто не слышал, что он наговорил, хочется прошептать в ответ, но я вовремя прикусываю язык. Вместо этого приподнимаю голову, устраиваясь подбородком на его груди.
— Значит, мы действительно идем на этот шаг?
От озарившей лицо Маттео улыбки в животе вспархивают стайки бабочек.
— Теперь ты от меня так просто не отделаешься, Птичка.
— Правда, встречаться, живя под одной крышей, будет как-то странно, — признаюсь я. — Как ты вообще себе это представляешь? Особенно когда вернулся Калеб.
— Уверен, получится гораздо естественнее, чем ты ожидаешь. Я много лет ждал возможности ухаживать за тобой так, как того заслуживаешь, — шепчет он, склоняясь так низко, что губы почти соприкасаются. — А пока давай запланируем что-нибудь на завтра — выберемся из дома.
— Покатаемся на сапах? — предлагаю я.
Уголки его губ снова ползут вверх.
— Договорились, берем сапборды.
Обычно на улыбки Маттео скуп, но сейчас щедро разбрасывается ими, словно это не величайшая драгоценность на свете.