Страница 64 из 162
Поспешная готовность откреститься от меня не должна обжигать, не должна оседать на языке кислотной горечью, и все же... Все существо рвется к нему. Я молю о спасении не родного брата, а Маттео. Того самого парня, который раз за разом вытаскивал меня из пучины отчаяния и боли, причиненной тем чудовищем.
Но при малейшем намеке на «нас», на саму возможность чего-то большего, в голосе прозвучал... неподдельный ужас.
Телефон снова вибрирует, и Калеб утыкается в экран. Даже не взглянув в мою сторону, он отчеканивает.
— Не сегодня, Ви. Без обид.
Ноги словно приросли к полу.
Заставить себя вернуться в спальню — выше моих сил.
Только не тогда, когда я знаю, что ждет за дверью.
— Пожалуйста, — едва слышно выдыхаю я.
Калеб закатывает глаза и чертыхается себе под нос.
— Да твою ж мать, Ви, я сказал нет! — вскочив, он подходит вплотную; ладони ложатся мне на плечи, грубо разворачивая к выходу. Нервы натянуты до предела, я вздрагиваю от его прикосновения, но брат ничего не замечает. — Ко мне тайком придет Натали, и нахрен не сдалась тут младшая сестра, — вместо точки в конце фразы он выталкивает меня в коридор и захлопывает дверь.
Не успевает щелкнуть замок, как на затылок с размаху опускается тяжелая ладонь.
В нос ударяет резкий запах виски, а над самым ухом раздается издевательский шепот.
— Думала спрятаться, дрянь?
Животный ужас смыкает на горле свои когти.
То, что я каменею от страха, его ничуть не сдерживает. Выступившая на коже испарина холодного пота — тоже. Да валяйся я мертвой в придорожной канаве, он бы все равно распустил руки.
Жестко, до синяков стиснув затылок, он толкает меня вперед — тащит по коридору к спальне, точно покорную шавку. Стоит нам пересечь порог, как он швыряет меня через всю комнату: я с такой силой врезаюсь в кровать, что совершаю роковую ошибку — вскрикиваю от боли.
Щелчок дверного замка. Он бросается ко мне, и, не успеваю даже увернуться, наотмашь бьет по лицу. Из глаз сыплются искры.
А когда пелена перед глазами рассеивается и зрение возвращается, я отчаянно жалею, что не ослепла. Потому что он нависает сверху, а я абсолютно беспомощна: ладонь грубо зажимает рот, заталкивая крики боли в глотку, пока он берет меня силой.
В ту ночь мне сделали так больно, как никогда прежде.
Он наказывал — терзая и тело, и разум, и душу.
Та злоба, которую на мне вымещал, оказалась настолько сокрушительной, что я осознала: обратно уже не вернуться.
Таким жестоким он не был еще никогда. Жаждал причинять боль. Упивался кровью между моих ног, остекленевшим взглядом и каждой минутой, пока методично меня уничтожал. Я больше не хотела спасаться, потому что спасать было уже нечего.
Той ночью я уплыла от реальности так далеко, как никогда прежде. И обратно на землю не спустилась. Даже не пыталась.
Только не после того, как безжалостно он меня сломал.
Той ночью, наблюдая за собой словно со стороны — пока его ладонь с силой зажимала рот, глуша крики, пока оледеневшее тело стыло в мертвом оцепенении, а его губы у самого уха вышептывали издевательства в такт толчкам, — я дала себе клятву навсегда вычеркнуть это из памяти.
Очнувшись на следующее утро в синяках, следах укусов, засохших слезах, крови и с пронизывающей болью, я совершенно не помнила, что произошло.
Не сказала об этом ни единой душе.
Потому что попросту не знала, что говорить.
Я все забыла, но какая-то часть меня понимала, что пытаться вспомнить не стоит, поэтому никогда и не пыталась.
Но заставить собственное тело отпустить ту ночь так и не смогла.