Страница 57 из 162
— Родители обо мне забыли, — едва слышно шепчет он, и нижняя губа снова предательски дрожит, отчего становится ужасно стыдно за свой вопрос.
— В смысле? Как вообще можно о тебе забыть? — хмурюсь я.
— Не знаю. Они так и не вернулись, — он теребит шнурки на кроссовках, по-прежнему избегая взгляда. — Я прождал их всю ночь. Пытался приготовить ужин, но в холодильнике оказалось пусто.
— Хочешь, принесу тебе поесть? — придвинувшись ближе, я кладу ладонь ему на колено.
— Нет, все в порядке, Птичка. Я не голоден.
— Какие же они дураки, раз забыли о тебе.
— Они злые, — голос Маттео срывается.
— Хуже, чем злые! — во мне вспыхивает глухая злость от того, до какой тоски они его довели. — Я бы ни за что о тебе не забыла, Маттео. Никогда в жизни.
Он кивает, по-прежнему пряча взгляд.
Хочется навсегда стереть эту грусть с его лица. Я хочу вернуть своего Маттео.
Судорожно соображая, как снова его обрадовать, я опускаю взгляд на собственное запястье, стягиваю браслет и протягиваю мальчику.
— Всякий раз, когда становится совсем тоскливо или страшно, я смотрю на него и вспоминаю о тебе.
— Обо мне? — переспрашивает он, наконец-то подняв голову.
— Угу. От мыслей о тебе на душе становится спокойно и светло, — киваю я.
— Тебе становится светло... из-за меня?
— Ну конечно. Ты же Валенти. Всем приносишь радость.
— Своим родителям я радости не приношу, — хмурится он.
— Твои родители — засранцы.
— Птичка, нельзя ругаться, — Маттео прыскает от смеха.
— Если речь о твоих родителях — еще как можно! — губы сами расплываются в улыбке. Удалось его рассмешить! — Держи, забирай. Может, он и тебе подарит радость.
— А почему зеленый и синий? — спрашивает Маттео, принимая подарок с величайшей осторожностью.
— Синий — цвет моих глаз, а зеленый — твоих.
— Уверена, что хочешь его отдать?
— Абсолютно, — искренне отвечаю я, не отрывая от Маттео взгляда. — Хочу, чтобы ты радовался. Невыносимо смотреть, как ты грустишь.
— А как же ты будешь справляться с грустью? — он натягивает браслет на запястье; губы дрожат в полуулыбке, но брови снова сходятся на переносице.
— Когда накатывает тоска, я просто парю, — пожав плечами, я ложусь на батут и устремляю взгляд на звезды.
— Паришь? — переспрашивает Маттео, устраиваясь рядом; левое запястье с браслетом касается моей руки.
— Угу, парю, — шепчу я и со вздохом признаюсь: — Только мне это совсем не нравится. Порой бывает тяжело вернуться обратно.
— И каково это?
— В такие моменты я вообще ничего не чувствую. Просто блуждаю. А иногда — смотрю на себя со стороны.
— Ты видишь себя со стороны, когда паришь?
— Все внутри немеет, — кивнув, я поворачиваю голову и ловлю на себе пристальный взгляд. — Мысли затягивает туманом, а потом вдруг появляется чувство, будто я лечу. В самый первый раз так испугалась, что сразу вернулась в тело, но теперь привыкла. Не чувствовать боли — приятно. Это мне и нравится, но иногда бывает очень сложно остановиться.
— Наверное, ты и правда Птичка, раз умеешь летать, — шепчет он после недолгого молчания.
— Видимо, так и есть, — фыркаю я, закатывая глаза. — Только до сих пор не понимаю, почему ты дал это прозвище. Тайна сводит меня с ума.
— Знаю, — Маттео одаривает меня редкой улыбкой. Мы долго лежим в тишине, не отрывая друг от друга глаз, пока уголки его губ медленно не ползут вниз; улыбка, которую я так обожаю, меркнет. — Как бы хотелось тоже уметь парить.
— Теперь у тебя есть браслет, так что парить не нужно, — мотаю я головой.
Маттео опускает взгляд, слегка касаясь моего мизинца своим. Приняв безмолвное приглашение, я сплетаю пальцы.
— Не хочу, чтобы ты потерялся, как я, — объясняю вполголоса.
— А как ты находишь дорогу? — тихо спрашивает Маттео.
— Не знаю, — пожав плечами, я снова обращаю взгляд к звездам.
Но все это ложь. Я прекрасно знаю, о ком думаю, когда теряюсь.
О нем.
Всегда о нем.
О моем Маттео.