Страница 99 из 2802
Мерецков молча покачал головой. Видно было, что с одной стороны он испытывает облегчение от того, что ответственность теперь делится почти пополам, а с другой стороны чувствует неприятие к человеку, которого фактически навязали сверху.
— План кампании согласован на самом верху, Георгий Константинович, — сухо произнес он. — С другой стороны, вчера был звонок от самого товарища Сталина. Вождь сообщил о вашем прибытии и настоятельно просил всячески содействовать вам.
— Хорошо, в таком случае, давайте обсудим сухопутную часть вашего плана, Кирилл Афанасьевич, — сказал я.
— Разумеется, товарищ Жуков, — кивнул он.
— Вот вы планируете наступать на всех направлениях сразу, — сказал я, пододвигая к себе копию плана. — От Баренцева моря до Ладоги. Рассредоточить силы на гигантском ТВД. Это первая ошибка.
— Но таким образом мы свяжем силы противника по всему периметру! — возразил командующий.
— Свяжем? — я ткнул пальцем в карту. — Его силы рассредоточены. Зачем нам дробить свои? Какой толк будет от горно-стрелковых дивизий на северных возвышенностях, если там засядут финны, прекрасно знающие местность? Для чего нам отдельный корпус на кемьском направлении, если он будет вязнуть в снегах, пытаясь перерезать железную дорогу на Оулу. И главное — ваш «главный удар»… — я перевел палец на Карельский перешеек, — он распылен между Видлицей и перешейком.
Я встал и подошел к карте.
— Вы предлагаете 7-й армии на перешейке лбом пробивать линию Маннергейма, а группе с Видлицкого направления — прорываться через леса и озера им в тыл. Спросите любого штабного — какое расстояние между этими группировками? И как они будут взаимодействовать, когда между ними окажутся десятки километров лесов, озер и финских засад?
Мерецков молчал, губы его были плотно сжаты.
— Финны не станут ждать, пока мы их обойдем, — продолжал я. — Они будут сдерживать нас на перешейке и по частям разгромят растянутые колонны на Видлице. Ваш план игнорирует два ключевых фактора: местность и мобильность противника.
— У нас подавляющее превосходство в силах! — настаивал командарм 2-го ранга.
— Превосходство, которое мы не сможем использовать на узких дорогах в лесу, — отрезал я. — Красноармеец, бредущий по колено в снегу, вместо того, чтобы стремительно передвигаться на лыжах, для засевшего на дереве снайпера, — это живая мишень.
Я вернулся к столу.
— План требует кардинального пересмотра. Отказываемся от второстепенных ударов на севере. Сосредотачиваем силы на Карельском перешейке. Создаем не семь дивизий на Видлице, а одну мощную ударную группировку для прорыва линии обороны противника. Только так мы сможем использовать наше превосходство в артиллерии и танках.
Мерецков смотрел на меня с недоумением и обидой.
— Ставка утвердила этот план…
— Ставка утвердит и другой, если он будет работать, — жестко сказал я. — Или вы хотите повторить август 1914-го, когда русские армии полезли в Восточную Пруссию по разным направлениям?
Он промолчал. М-да, предстояла не просто дискуссия, а ломка уже утвержденного плана, но иного пути не было. Предстояло крушить не только оборону противника, но и укоренившуюся в командовании уверенность, что численное превосходство решает все.
Художник-оформитель Тойво Лахти, он же «Вяйнемёйнен», отодвинул от себя тарелку с недоеденной селедкой. Из окна его маленькой квартиры был виден заснеженный двор. Связной передал: «В Ленинград прибыл комкор Жуков. Тот самый. Зачем и насколько?».
Выяснить это можно было через интенданта 2-го ранга штаба ЛенВО, оперативный псевдоним «Жаворонок». Конечно, он был мелкой сошкой — обеспечивал тыловое снабжение, но и то мог оказаться полезен. Все равно другого у Лахти не было.
«Вяйнемёйнен» достал из тайника под половицей пачку советских рублей и два золотых царских червонца. «Жаворонок» любил деньги, но и трусом был изрядным. Поэтому золото могло стать решающим аргументом — его легче спрятать и вывезти.
Встреча была назначена через час, в переполненной бане на Кронверкском. Надо было дать ему понять, что вопрос с Жуковым — жизненно важен, но не вызвать у информатора паники. «Жаворонок» и так походил на затравленного зайца.
Лахти подошел к окну, поправил штору. Погасил свет. Пора было ехать. Он вышел из дому. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что где-то решается судьба будущей войны. И целого государства.
Пар в бане висел густым маревом, скрывая лица. Тойво Лахти сидел на деревянной лавке в предбаннике, завернувшись в простыню. Рядом, тяжело дыша, расположился упитанный «Жаворонок». Между ними лежало свернутое в трубочку полотенце.
— Нельзя ли как-то побыстрее? — нервно пробормотал интендант 2-го ранга, косясь на здоровенного парня, выходящего из парилки. — Я не могу торчать здесь подолгу…
— Это займет минуту, — тихо, но отчетливо сказал «Вяйнемёйнен». — В город прибыл человек. Очень важный. Комкор Жуков. Мне нужно знать, зачем он здесь и как долго собирается пробыть?
«Жаворонок» побледнел так, что его бордовые щеки приобрели бурый оттенок, который хорошо различался даже в густом пару.
— Жуков?.. Но я… я занимаюсь обмундированием! Я ничего не знаю о таких чинах!
— Ты служишь при штабе, — отрезал Лахти. — Ты слышишь разговоры. Наблюдаешь за перемещениями транспорта. У тебя есть доступ к документам о размещении высшего комначсостава. Узнай. Это не просьба.
Он легонько подтолкнул к информатору сверток с деньгами.
— Это — за оперативность. И за молчание. Пойми, от этого зависит слишком многое. В том числе и твоя собственная безопасность. Если начнутся серьезные события, зная их причину, мы все сможем подготовиться. В том числе и ты.
«Жаворонок» сглотнул, его глазки бегали. Он был в ловушке, и они с «Вяйнемёйненом» оба это понимали.
— Я… я попробую, — сипло прошептал интендант 2-го ранга. — Но ничего не обещаю. Он только вчера прибыл…
— Этого пока достаточно, — Лахти медленно поднялся, взяв шайку. — Через два дня. Здесь же. В это же время. Если не придешь… — он не стал договаривать, лишь многозначительно посмотрел на информатора, прежде чем раствориться в клубах пара.
«Жаворонок» остался сидеть, сжимая в потных пальцах злополучный сверток. Он понимал, что только что подписал себе если не смертный приговор, то пожизненную кабалу. Вот только отступать было поздно.