Страница 67 из 2802
Известие о разгроме под Халхин-Голом витало в воздухе Харбина и отдавало тяжелым, унизительным запахом поражения. По офицерскому клубу катился шепоток: «Камацухара… отрезан… потери катастрофические…»
Именно этот шепоток и заставил Танаку-Ватанабэ действовать. Разгром — это не конец. Это начало паники, неразберихи, а в этой мути всегда плавают самые ценные документы. Его шансом стал визит полковника из штаба Квантунской армии.
Лицо Накамуры представляло собой маску сдержанного ужаса. Он требовал срочно подготовить варианты эвакуации «раненых и пострадавших частей». Майор Осима кивал, нервно и бессмысленно перекладывал бумаги. Вызвал своего подчиненного.
Прибыв в кабинет начальника транспортного отдела, Ватанабэ стоял навытяжку и ел начальство глазами. А оно в суете не замечало, что преданный взгляд подчиненного порой рассеянно скользит по развернутому на столе плану.
Это был не просто план, а приказ по армии за подписью самого Уэды. «Операция 'Угасающий ветер». Эвакуация остатков 7-й и 23-й дивизий через перевал Хунт с последующей переброской в район Хайлара. Маршруты, график, пункты прикрытия.
Танака запомнил все. Каждый поворот, каждую цифру, каждую задействованную роту. Пятнадцать минут стоического напряжения, пока полковник, хрипя, диктовал поправки. Потом Ватанабэ так же спокойно удалился, извинившись за беспокойство.
Передать это означало пойти на смертельный риск. Старый способ — записка в условном месте — был отменен после провала. Оставалось одно. Прямой контакт. Ночью, в заброшенном районе у железнодорожного депо, где по данным Масато, должен был появиться связной.
Ватанабэ вышел с работы как обычно. Сделал круг, проверив «хвосты». Казалось, чисто, но тревожное предчувствие не оставляло советского агента. После такого разгрома кэмпэйтай будет рвать и метать, ища козлов отпущения. И внутренних врагов.
В тени огромного, ржавеющего вагона он увидел условный сигнал — меловую черту на балке. Он подошел, чувствуя, что сердце колотилось где-то у горла. Этот знак мг быть частью ловушки, если связной попался.
— Погода меняется, «Сокол», — прямо за спиной Ватанабэ прозвучал тихий голос.
Он обернулся. Незнакомец в рабочей робе.
— К ночи обещают грозу, — отозвался Ватанабэ.
— Есть что от непогоды спрятать?
Он быстрым движением сунул связному сложенный в плотный квадрат листок — свою рукописную копию плана, сделанную по памяти, но с точными координатами и указанием времени.
— Укрытие найдется. Уходи.
Связной растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Ватанабэ почувствовал минутное облегчение. Дело сделано. Он уже собирался уходить, когда с двух сторон из-за вагонов вышли двое мужчин в штатском.
Их позы были неестественно расслабленными, а руки спрятаны в карманах пальто. Это могло означать, что они не боятся преследуемого или — то, что они лишь случайные прохожие, превращенные разыгравшимся воображением агента во врагов.
— Господин Ватанабэ? — сказал один из них, голос его был вежливым, но твердым.
Отрицать было бы глупо и он ответил:
— Он самый. Чем могу быть полезен?
— Простите за беспокойство. У нас есть к вам несколько вопросов. Прошу вас пройти с нами.
Ватанабэ понял — это пока не провал, лишь подозрение. Они не знали ничего наверняка. Иначе бы уже скрутили и заковали в наручники. Даже странно. Сколько времени прошло после провала Ито. Могли бы уже докопаться.
Не докопались. Почему? Слишком уж удачное стечение обстоятельств? Или просто круг подозреваемых сужался, а его новая должность давала доступ к слишком большому количеству военных секретов.
— Конечно, — кивнул Ватанабэ, сохраняя маску вежливого недоумения. — Чем могу служить?
Внутренности его слиплись в ледяной ком. Как ни готовься к аресту, он все равно застанет врасплох. Сотрудники кэмпэйтай шагали по обе стороны от него, контролируя каждый его шаг.
И теперь его жизнь висела на волоске — тонком, как лезвие катаны. Единственной его надеждой была его легенда и выдержка, которую он выработал с момента, когда согласился сотрудничать с советской разведкой.
Хамар-Даба, штаб 57-й АГ
У входа в штабной блиндаж раздался скрип тормозов. Щелкнула дверца, на ступенях, ведущих вниз, послышался стук каблуков. Брезентовый полог откинулся и вошел командарм Григорий Михайлович Штерн. В его глазах нельзя было прочитать, о чем он сейчас думает.
Он прошел по блиндажу, кивком отвечая на приветствия штабных. Подошел ко мне — я как раз изучал свежие разведданные — остановился напротив, его взгляд скользнул по мне, по карте, по усталым лицам офицеров штаба.
— Георгий Константинович, — произнес командарм и его голос звучал ровно, официально, с выверенной интонацией. — Поздравляю с блестящей операцией. Ударная группировка противника разгромлена. План командования выполнен.
— Благодарю, Григорий Михайлович, — так же сухо ответил я. — Победа достигнута усилиями всего личного состава армейской группы.
— Без сомнения, — он кивнул, и в этом кивке была целая пропасть.
Он не мог не признать наш успех. Факты были упрямой вещью, но признать правоту моего метода, моей отчаянной ставки — значило перечеркнуть собственные принципы, свою осторожность. Этого он сделать не мог. И никогда не сделает.
— Материалы по итогам операции будут направлены в ваш штаб для обобщения, — сказал Штерн, делая шаг к отступлению.
— Как прикажете.
Он задержался на секунду, его взгляд снова встретился с моим. Никакой вражды. Никакого примирения. Холодная, чистая констатация: мы по разные стороны баррикады. Он — часть системы. Я — угроза системе, которую та вынуждена терпеть из-за моей эффективности.
— Удачи, товарищ Жуков в Москве.
— Служу Советскому Союзу, — автоматически ответил я.
Он развернулся и вышел. Отношения, и без того натянутые, теперь были окончательно и бесповоротно испорчены. Мы стали врагами. Вежливыми, соблюдающими субординацию, но врагами.
Почти одновременно с его отъездом, дежурный связист протянул мне узкую полоску телеграфной ленты — шифровка.
«Товарищу Жукову Г. К. От наркома внутренних дел СССР Берии Л. П. № 748/ш.»
Я прошел в свою часть блиндажа, разорвал конверт. Текст был лаконичным.