Страница 282 из 2802
Некоторые из них застряли и были обхвачены красными полукружьями русских котлов. Особенно раздражало пятно в районе Луцк — Дубно. Там, согласно сводкам, попала в окружение 1-я танковая группа.
Первое крупное окружение немецких войск с начала войны. И не где-нибудь, а на южном фланге, там, где должен был царить триумф. Впрочем, несколько утешали сообщения с западного и северо-западного участков. Там вермахт добился больших успехов.
Впрочем, не это волновало гапутшарфюрера. Он думал о том «крючке», на котором, как он был уверен, плотно сидела крупнейшая рыба русских, а именно генерал армии Жуков. Верификация информации, переданной через фон Вирхова, была безупречной.
Жуков действительно был болен, у него обнаружились серьезные проблемы с сердцем, и он находился в глубоком тылу. И самое главное, что через тщательно замаскированный, прошедший все проверки канал, от него продолжали поступать сведения.
Не слишком важные, но проверяемые. Схема движения воинских эшелонов по железным дорогам под Киевом. Места дислокации некоторых тыловых частей, даже намеки на «разногласия в ставке» между сторонниками обороны и контрудара.
Все это стекалось в аналитический отдел VI управления РСХА и оттуда уже в Генштаб сухопутных войск. Скорцени получал благодарности. Его звезда восходила, и провалы Клейста на фронте не беспокоили любимчика фюрера.
«Жуков считает, что завербовал Вирхова, — думал гауптшарфюрер, медленно прохаживаясь по кабинету. — А на самом деле это он, разочарованный, больной, жаждущий реванша, работает на нас. Он хочет доказать свою ценность, чтобы в новом порядке занять место. И ради этого готов по капле выдавать секреты своей же армии».
Именно эта уверенность и толкала Скорцени на продолжение операции. Он видел себя не просто вербовщиком, а мозгом грандиозной кампании. Если Жуков настолько зол на свое руководство и так хочет сотрудничать, почему бы не подтолкнуть его к чему-то большему?
Не к передаче разовых сведений, а к действию, которое могло бы качнуть чашу весов на фронте? Через того же Вирхова, по тщательно зашифрованному каналу, в который свято верил, гауптшарфюрер начал передавать завербованному генералу разного рода советы и запросы.
Первое, что сделал Скорцени, это попытался нащупать «слабое звено» русских. А именно, хотел выяснить, на каком участке Юго-Западного фронта русское командование чувствует себя наименее уверенно, где оборона русских наиболее уязвима?
Расчет гауптшарфюрера был прост. Желая доказать свою осведомленность и ценность, Жуков укажет на реально проблемный участок русской обороны, куда немецкое командование немедля обрушит обезоруживающий удар.
Затем было передано, что германское командование «очень обеспокоено» слухами о мощном контрударе русских в районе Бердичева. Разумеется, генералы вермахта и слыхом не слыхивали о подготовке к такому контрудару.
Однако, если Жуков действительно влияет на решения, он мог бы попытаться убедить свое командование усилить группировку там, откуда угрозы нет, ослабив тем самым войска на реально важных направлениях.
Самым дерзким ходом Скорцени стал запрос мнения Жукова о том, имеются ли в советском руководстве влиятельные фигуры, которые, в случае серьезных неудач, могли бы склониться к сепаратным переговорам.
Целью гауптшарфюрера было не получение списка таких имен, это было бы слишком явной провокацией, а возможность посеять через Жукова семена раздора в руководстве СССР, намекнув на наличие «пораженцев» в высших эшелонах власти.
Скорцени был уверен, что не просто ведет радиоигру с русскими, а активно формирует реальность, используя амбиции сломленного советского генерала. И каждая удачная операция вермахта, основанная на «подсказках» Жукова, должна была укреплять эту уверенность.
«Узел-1». 1 июля 1941 года
Когда я вернулся в свой подземный КП, Грибник выложил передо мной свежую пачку расшифровок. «Запросы» от нашего берлинского «друга». Я пробежал глазами по строчкам, и невольно улыбнулся. Скорцени развил нешуточную активность.
Любимчик фюрера уже не просто подслушивает, что вещает для его ушей в «моем» кабинете, специально подготовленный сотрудник ООО, он направляет. Запрашивает «слабое звено», намекает на дезинформацию, копается в политических настроениях.
Значит, клюнул. Верит, что я — его сломленная, обиженная игрушка, готовая за место под новым солнцем сдавать свои же войска. Хорошо. Отлично, даже. Чем активнее он «использует» меня в своем воображении, тем больше немцы будут видеть то, что мне нужно.
— Отвечайте, — сказал я Грибнику. — «Слабое звено» расположено в районе севернее Бердичева. Там, дескать, «дислоцируются свежие, но необстрелянные дивизии, командный состав слаб, моральный дух невысок из-за слухов о поражениях». Пусть попробуют туда ткнуть. А про «пораженцев» в Москве сообщите так, что «Влиятельные фигуры, склонные к поиску диалога, существуют, но их имена — не для передачи через эфир. Поможете мне получить военные результаты, тогда и о политике поговорим».
Грибник, записывая, кивнул. Он все понял. Мы не просто скармливали противнику дезинформацию. Мы формировали у него нужную нам картину происходящего на фронте и в тылу, при которой наша оборона якобы шатается, командование разобщено, а один из лучших полководцев готов на предательство.
И очень хотелось надеяться на то, что эта картина заставит фрицев совершать катастрофические ошибки, подобные той, что уже привела их 1-ю танковую группу в Милятинский котел.
Про котел — это была не метафора. В лесах и полях под Милятином немцы отчаянно бились в оперативном окружении, пытаясь прорваться на запад, бросая в контратаки все, что могли собрать.
«Сжимаем кольцо, — докладывали мне Рябышев и Карпезо. — Давим изо всех сил, хотя фрицы лезут на рожон, как осатанелые».
Именно сейчас, когда Скорцени в Берлине потирал руки, уверенный в том, что контролирует «больного русского генерала», здесь, в этом бетонном подземелье, решалась судьба немецкого наступления на юге СССР.
Я взял трубку ВЧ, соединившись с начальником артиллерии фронта.