Страница 276 из 2802
На командном пункте Басенко, закуривая трофейную немецкую сигарету, докладывал по полевому телефону:
— Атаку отбили. Позиции удерживаем. Потери… Потери значительные. Ждем подкрепления и боеприпасы. Нет, не отошли. Ни на шаг.
Он посмотрел на поле, залитое утренним солнцем. Дым от горящих танков стлался по земле, медленно растворяясь в чистом небе. Было тихо, только где-то далеко стонал раненый и позвякивала проволока, порванная осколками. Они выстояли.
Штабной блиндаж «Узел-1». Ночь на 24 июня.
Сводки, что ложились на стол, казалось были пропитаны кровью. Каждая строчка — это оборванная связь, это долгая пауза в эфире, после которой голос на том конце, если и появлялся, становился хриплым и звучал сдавлено:
«Держимся, товарищ командующий… Боеприпасы на исходе… Командир убит…».
Усталость накатывала свинцовой волной, давила на виски. Закрыл глаза на минуту — перед ними поплыли карты, стрелы прорывов, силуэты наших сгоревших танков, вставших как памятники на полях под Луцком и Бродами.
И лица командиров, которых я отправил на те рубежи. Потапова, упрямого и яростного как бык. Музыченко, спокойного, как утес. Соколова из 8-го мехкорпуса, глаза которого еще вчера горели лихорадочным огнем предстоящего боя. Где эти люди сейчас? Живы ли?
Смахнул со лба холодный пот. Такие мысли недопустимая роскошь для командующего. Здесь, в этом бетонном чреве земли, от них некуда было деться. Мне не хватало привычного грохота, вони пороха и пота, живых глаз бойцов, которые ждут приказа и верят в командира.
Здесь была тишина, нарушаемая только шепотом радистов и скрипом рейсфедеров. Тишина, в которой слишком громко звучала собственная совесть. Чтобы отмахнуться от нее, взял свежую карту группы армий «Юг».
Танковые клинья Пауля фон Клейста, перемалывая живую плоть наших дивизий, прорвали заслоны у Владимира-Волынского. Туда я бросил последний резерв на этом направлении, а именно 87-й стрелковый корпус. Пока держатся мужики.
— Связь со штабом 15-го мехкорпуса Карпезо. Немедленно.
— Прервана, товарищ командующий. Рация молчит, проводная — перебита. Послали делегата связи на «Додже».
— Через час, самое позднее, я должен с ним говорить. Или с его начальником штаба. Или с любым, кто остался в живых и знает, где корпус. Иначе мы ослепнем на всем левом фланге.
Связист откозырял и исчез. Я встал, разминая затекшие плечи, подошел к столику с термосом. Черный, как мазут, кипяток обжег губы, но прочистил голову. Вспомнил Халхин-Гол. Пыльную степь и первый, серьезный натиск японцев.
Тогда тоже могло возникнуть ощущение, что все рушится. Не у меня. У других. Вот только тогда я был там, на КП, в палатке, слышал разрывы, видел дым, поднимающийся над горящими танками. Чувствовал биение пульса боя всей кожей.
А здесь… Здесь я как паук в норе, считывающий через биение нитей своей паутины, подробности схватки, происходящей за много километров от меня. Знаю больше, чем любой командир на передовой, но не могу вдохнуть в них этой уверенности личным присутствием.
На столе лежала телеграмма из Москвы, от Тимошенко. Сухой текст: «Требуются решительные контрудары по прорвавшимся группировкам. Инициатива допускается». Решительные контрудары… Легко писать, сидя в кабинете. А чем их наносить?
Остатками дивизий, которые и так дерутся насмерть? Гарнизонами окруженных укрепрайонов? Мехкорпусами, которые нельзя сжечь понапрасну, хотя их командиры и бойцы так и рвутся в бой?
Вспомнил данное себе самому обещание держаться семь дней, покуда немецкое наступление не начнет выдыхаться, и тогда ударить своими главными резервами, которые держу в кулаке, не давая пальцам разжаться.
Первые двое суток почти прошли. И уже видно, что первоначальный план работает. Немец не идет маршем. Он ползет, увязая в нашем сопротивлении. Каждый час, вырванный у него сейчас — это возможность сконцентрировать свежие силы в тылу.
В дверь постучали. Вошел полковник Стрелков, начальник штаба узла. Лицо его было серым от усталости, наверное, как и у меня.
— Георгий Константинович, связь с Карпезо! Через вспомогательный узел в Дубно. Коротковолновая, помехи, но слышно.
Я чуть не выронил кружку. Бросился к радисту.
— «Лесник», я «Утес»! Прием! — заорал в трубку.
В динамике шипело и трещало, потом пробился сдавленный, искаженный голос:
— «Утес», я «Лесник»! Слышу с трудом… Веду бой в районе Радехова… Противник — танки и мотопехота… Потери в технике тяжелые… Топливо на исходе… Но держимся! Второй эшелон ввел в бой… Немец не прошел!
Слова прорывались с трудом, но нетрудно было представить обстановку тяжелого боя. Ладно. Это все сопли. Главное, что они держались. Корпус не разгромлен. Он по-прежнему в драке.
— «Лесник»! Молодцы! — крикнул я в микрофон, забыв про все уставы. — Держитесь до темноты! Ночью будем подтягивать резервы и горючее! Ваша задача прежняя. Сковать и измотать противника! Как поняли?
— Понял… Постараемся… Связь прерыва…
Эфир захлебнулся шипением. Я отстранил микрофон. В груди что-то екнуло, не боль, а что-то иное. Горечь и гордость. Постараемся. Значит, сделают. Русские не сдаются и слов на ветер не бросают.
— Стрелков, — обернулся я к полковнику. — Все, что можно собрать из горючего и снарядов в тылу отправить в район, где дерется «Лесник»! Ночью, с максимальной маскировкой. Бронебойные снаряды в первую очередь. И найти способ эвакуировать раненых оттуда.
— Есть!
— И доложите Ватутину, что пятнадцатый корпус жив и бьется. Фланг не прорван. Значит, можно готовить контрудар восьмым и четвертым корпусами у Дубно. Завтра, на рассвете.
Вернулся к карте. Красным карандашом обвел район, где дрался Карпезо. Потом твердой, уверенной линией начертил две красные стрелы — от Дубно на Радехов, и от Бродов — во фланг немецкой группировке, рвущейся к Луцку.
Это был большой риск. Бросить последние резервы в контратаку, когда оборона трещит по швам, но иного выхода не было. Ждать — значит позволить Клейсту окружить и уничтожить армии прикрытия поодиночке. Надо было бить. Бить жестко, неожиданно, по-жуковски.
Откинулся в кресле. Глаза снова слипались. Приказал дежурному разбудить через час. Всего час, но эти шестьдесят минут, проведенные в тишине подземелья, под мерный гул генераторов, были не столько передышкой, сколько подготовкой к новому дню.