Страница 238 из 2802
Начиналась первая проверка на способность ориентироваться в изменяющейся обстановке. В танковом полку 34-й танковой дивизии механики-водители и техники в темноте, под вой сирены и крики командиров, заводили холодные моторы «Т-34».
Не все машины отозвались. У одной сел аккумулятор, у другой при попытке запуска пошел дым из-под капота. Командир батальона, капитан Новожилов, бегал между стальными громадами, его голос хрипел от напряжения:
— Экипажи от неисправных машин — к исправным! Перераспределить! Не можете завести, буксируйте! Через тридцать минут колонна должна двигаться!
Он не знал, что по плану проверки именно его батальон «понес первые потери от авианалета противника». Часть машин была условно выведена из строя специально прибывшими командирами-контролерами.
Нужно было увидеть, как он будет действовать, попытается восстановить технику или бросит, сосредоточившись на боеспособных. А в это время я сам ехал на «эмке» по пустынному шоссе в сторону Чуднова.
Рядом молча трясся начальник оперативного отдела. Я смотрел в темное стекло. Мне надо было не застать танкистов врасплох, а создать для них максимально нервозную обстановку, в которой рождается умение командовать.
Запасной командный пункт в лесу под Чудновом представлял собой несколько грузовиков с радиостанциями, замаскированных под елками, и пару брезентовых палаток. Когда я подъехал к ним, уже светало.
Генерал-лейтенант Рябышев, без фуражки, стоял над разложенной на капоте «полуторки» картой и хрипло, срывающимся голосом, отдавал распоряжения связисту. Рядом, у аппарата «Бодо», двое младших командиров пытались наладить связь со штабом округа.
Рябышев увидел меня, выпрямился, попытался взять под козырек, но вовремя вспомнил, что фуражки на нем нет. Ни удивленным, ни смущенным этот боевой командир не выглядел. Такого ни учебными, ни боевыми тревогами врасплох не застанешь.
— Товарищ командующий округом, 8-й механизированный корпус поднят по боевой тревоге.
И он, не сбиваясь, доложил обстановку, из которой следовало, что часть колонн вышла с опозданием, связь с 34-й танковой дивизией прервана, по донесениям «диверсанты» вывели из строя два моста на основных маршрутах, пришлось менять маршруты на ходу.
— Ваши решения? — спросил я сухо.
— Отправил делегатов связи на мотоциклах в 34-ю дивизию с приказом выходить на рубеж у Гусятина в обход указанных переправ, — отчеканил Рябышев. — Саперный батальон корпуса направил на восстановление моста у Понина, но это три часа минимум. Поэтому 12-й мотострелковый полк разворачиваю здесь, — он ткнул пальцем в развилку дорог, — для прикрытия с запада на случай, если противник воспользуется задержкой. Танковый резерв сосредотачиваю здесь, в роще за Чудновом.
Ну что ж, Рябышев действовал. Не оптимально, не гладко, но действовал, пытаясь управлять ситуацией, а не быть ее заложником. Это уже было больше, чем я видел на многих штабных учениях.
— А почему ваши радисты не могут выйти на округ? — спросил я, поглядев на двух лейтенантов у аппарата.
— Товарищ командующий, — кинулся докладывать один из них. — Не можем найти нужную частоту. В суматохе забыли шифр-блокнот в основном штабе.
— Капитан, дайте им свою частоту и помогите установить связь, — обратился я своему начопероту. — Через десять минут я должен говорить с Киевом.
Затем снова к Рябышеву:
— А где ваш начальник штаба, Дмитрий Иванович?
— Не прибыл. Его машина, по предварительным данным, «подорвалась» на мине на выезде из города. Он условно ранен. Заместитель убит.
— Соболезную, товарищ командир мехкорпуса. Продолжайте, — сказал я и отошел в сторону, давая Рябышеву возможность работать.
Всеь следующий час я наблюдал, как Рябышев, охрипший, но не бодрый, принимал донесения, отсылал приказы с делегатами связи, так как радио работало с перебоями, пытался сообразить, где сейчас его основные силы.
Картина была похожа на лоскутное одеяло. Части корпуса растянулись на десятки километров. Где-то колонны встали в пробках на объездных дорогах, где-то техника сломалась, где-то командиры ждали уточнений, опасаясь проявить инициативу.
Под утро прибыл, наконец, командир 34-й танковой дивизии, полковник. Его форма была в грязи, под глазом расходился синяк. Оказалось, что по пути его машина «съехала» в кювет, объезжая «заминированный» участок, и он стукнулся о стойку окна.
— Товарищ командующий, — принялся докладывать комдив. — Дивизия выполняет приказ, но… мы потеряли до сорока процентов машин по техническим причинам и из-за действий диверсантов. Оставшиеся силы выходят на рубеж с опозданием на четыре часа.
Сорок процентов. В реальном бою после такого корпус можно было бы считать небоеспособным, но сейчас меня волновали не проценты. Я собрал вокруг себя всех, кого мог, командира корпуса, командира дивизии и нескольких штабных.
— Ну что ж, товарищи командиры, — начал я. — Управление потеряно. Связь работает через пень-колоду. Разведданные поступают с опозданием и противоречивы. Части действуют разрозненно. Это провал.
Они молчали, потупившись.
— И все-таки вы не впали в ступор. Вы не ждали, когда вам все разжуют. Вы принимали решения. Иногда, плохие. Неоптимальные, но решения. В той каше, что была сегодня ночью, это уже достижение. Запомните это состояние. Это состояние первого дня войны. Только там будет не условный противник, а настоящий, который будет бить по вашим колоннам с воздуха, резать коммуникации и не давать вам опомниться ни на секунду. Ваша задача научиться дышать в этом огненном урагане. И командовать. Любой ценой. Разбор полетов будет в штабе округа. А сейчас продолжайте выполнять задачу. Добейтесь сосредоточения корпуса на указанном рубеже. Я поеду смотреть, как это будет происходить.
Я видел, как в их глазах, налитых усталостью, промелькнуло не облегчение, а что-то другое. Понимание того, что их ждет в реальной боевой обстановке. И, надеюсь, осознание того, что сегодняшняя ночь даром не пройдет.