Страница 164 из 2802
Карты. Войска до сих пор используют «пятиверстки» царского образца. Нужна экстренная программа аэрофотосъемки приграничной полосы и выпуска тактических карт масштаба 1:25000. Без карты нет управления огнем, нет маневра, нет координации.
Стандартизация. Нужно жесткой рукой пресечь «местную инициативу» заводов и КБ, ведущую к несовместимости узлов и запчастей. Винтовочный патрон, гильза, трак гусеницы, свеча зажигания — должны быть одинаковыми на всем пространстве от Москвы до Владивостока.
Чего делать НЕ НАДО (во вред делу)
Не надо гнаться за полным перевооружением пехоты на самозарядные винтовки. Не хватит ресурсов, времени на обучение, и они менее надежны в окопной грязи.
Не стоит затевать в предвоенное время глубокую переделку «Т-34» (новая компоновка, купольная башня, торсионная подвеска). Это парализует производство. Только эволюционная модернизация (броня, башня, надежность).
Не нужно распылять силы на стабилизаторы орудий в танках и прочие «чудеса». На это нет технологий, материалов и обученных ремонтников на передовой.
Отказаться от требования — радио в каждый танк и на каждый взвод. Это физически невозможно. Радио предназначено для управления боевыми действиями, а не для болтовни.
Вывод:
Товарищ Нарком, мы стоим на пороге войны, где победу определит не количество дивизий по спискам, а их реальная оснащенность, управляемость и выучка. Предлагаемые меры — не фантазии, а жесткий, прагматичный расчет, основанный на горьком опыте советско-финской войны и ясном понимании немецкой тактики. Они требуют не фантастических ресурсов, а концентрации усилий, жесткой дисциплины исполнения и перераспределения уже имеющихся мощностей.
Промедление в принятии этих решений будет оплачено кровью наших бойцов и командиров в первых же сражениях будущей войны.
Комкор ___________ (Жуков)
Приложение: Примерные расчеты по экономии материалов и требуемым производственным мощностям.'
Я отложил перо. Даже пальцы заболели от писанины. На столе валялось несколько исчерканных черновиков. Я знал, что этот документ — мина. Причем не только под ретроградов в наших ведомствах, но и по мои собственные лихие замыслы осени 1939 года.
В нем критика устоявшихся порядков, покушение на авторитеты тех, кто засел в КБ и наркоматах, требование немыслимых затрат и усилий в условиях мирного времени, но другого выхода нет.
Позвонил дежурному по Генштабу, просил прислать делегата связи для доставки важного документа наркому обороны, копию — товарищу наркомвнуделу лично в руки. Осталось передать делегату составленную докладную записку и завалиться спать.
Упаковка чемоданов утром прошла в деловитой, хотя и не слишком веселой суете. Не было ни праздничных разговоров, ни шуток. Александра Диевна молча складывала вещи, ее лицо было жестким, будто вырубленным изо льда.
Девочки, Эра и Элла, понимая, что происходит что-то важное, не бегали, а тихо сидели на чемоданах, наблюдая за взрослыми. В воздухе висело не новогоднее настроение, а ощущение срочной эвакуации или отбытия на фронт, которого еще, слава богу, нет.
Я проверил содержимое своего командирского планшета. Та-ак… блокноты, карандаши, список с номерами телефонов. Мысли были уже там, в Киеве, в штабе округа. Эта поездка не была просто назначением — это была мобилизация. Без объявления войны.
Трофимов, мой верный ординарец и водитель, явился ровно в семь, как и было приказано. Его лицо, обветренное и привыкшее ко всему, выражало только готовность. Он молча забрал чемоданы, отнес их вниз, к уже ждавшей «эмке».
— Поехали, — сказал я, и мы вышли из квартиры.
Александра Диевна взяла девочек за руки. Мы спустились по лестнице, оставив за дверью запах елки и съеденных мандаринов — ароматы так толком и не наступившего праздника.
Машина мчалась по пустынным, заснеженным улицам Москвы. Первое января. Город спал, отходя от ночных гуляний. Наш «М-1» с полным багажником казался инородным телом в этой послепраздничной тишине.
На Киевском вокзале тишины не было. Несмотря на праздник, он гудел, как улей. Здесь кипела своя, суровая жизнь. Военные с чемоданами, гражданские с узлами, грузчики с ящиками — все смешалось в общем потоке людей.
Трофимов, ловко лавируя с чемоданами, пробился к служебному входу. Мы шли за ним. На нас оглядывались. Шинель с ромбами комкора выделялась даже в этой толпе. Я чувствовал на себе взгляды — уважительные, любопытные, настороженные.
У перрона уже стоял наш поезд, скромный штабной вагон, как и обещал Берия, был прицеплен к скорому «Киев-Москва». Проводник, старый служака с медалью «ХХ лет РККА», щелкнул каблуками.
— Товарищ комкор, ваш купе готов. Разрешите проводить.
Александра Диевна с девочками прошла внутрь. Я остался на перроне с Трофимовым, чтобы дать последние указания.
— Машину сдай в гараж НКО по приемному акту. Сам жди в Москве, в казарме при штабе округа. Получишь вызов — выезжай немедленно. И сам понимаешь, никаких разговоров о наших делах.
— Есть, товарищ комкор, — откозырял ординарец.
Раздался предпоследний звонок. Я пожал ему руку и шагнул в вагон. Купе было тесным, пропахшим дымом и старым сукном. Александра Диевна уже устроила девочек на верхних полках. Они смотрели на меня большими глазами.
— Папа, а надолго мы едем в Киев? — спросила Элла.
— Надолго, — ответил я честно. — Там наш новый дом.
Поезд дернулся и плавно тронулся с места. Москва поплыла за окном, пересекающиеся пути сортировки, задворки вокзала, заснеженные пустыри, затем первые дачные поселки. Я вышел из купе, чтобы покурить, покуда Шура раскладывала вещи.
Я думал не о новом доме. Я думал о том, что оставляю позади. Халхин-Гол, леса под Выборгом, кремлевские кабинеты. Интриги Маленкова, неизвестно как раскручиваемое дело «Егорова», Зворыкина, который тоже пока был неведомо где.
Я ехал в мирный счастливый советский город, столицу одной из самых важных республик СССР, на передовой край будущей войны. Туда, где мне предстояло за полтора года подготовить армию к удару, который должен ее уничтожить.