Неосведомлённая

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Церемонии начинались.

Он знал все признаки и был знаком с их ритмом. Подготовка к этому ритуалу занимала изнурительно много времени. Смотреть на неё было утомительно, и он чувствовал, как ноги каменеют, пока он прятался вне поля зрения – на верхней галерее, за колонной.

Было холодно и неудобно, но человек в маске знал: дискомфорт – просто часть работы. В конце концов, терпение важно всегда, а особенно – когда планируешь столь сложное дело. Это было испытание его мастерства и решимости против мощи ущербного, скрытного основания.

Сегодня ночью он собирался обеспечить себе ещё одну душу, чтобы восстановить равновесие. Но всё должно было быть просчитано.

Привалившись к каменной колонне и чувствуя, как её холод просачивается в него, он позволил мрачным мыслям мелькать в голове. В этом каменном месте, под тяжестью веков вокруг и над ним, неудивительно, что мысли его возвращались к давним смертям.

Столько людей здесь лишились жизни – и по столь разным причинам о них скорбели.

Моры, причины, столкновения, войны. Стоило ему вслушаться, и казалось, будто он слышит крик всех их душ, слившийся в какофонию. Вот что он ощущал здесь, рядом с этим зданием.

Это пробирало до костей.

Он закрыл глаза – и на миг увидел яркое, отчётливое видение. Внизу стояла женщина: рыдая, она стояла на коленях на камне, а ярко-рыжие волосы рассыпались по нему. А позади неё, с суровым и непреклонным лицом, стоял священник. Он смотрел на женщину без выражения и без тени чувства, но человеку в маске показалось, что если там и было какое-то чувство, то это была вздувшаяся волна презрения.

Женщина рыдала и рыдала, пока наконец её всхлипы не стали тише. Священник шагнул вперёд и поднял оружие, которое нёс с собой. Оно блеснуло в слабом свете свечей – металл, острый, заострённый, – и человек в маске судорожно втянул воздух.

Священник опустил оружие, и послышался резкий щелчок лезвий.

Это оказались ножницы. Её рыжие волосы лились, как вода, рассыпались по камню, стекали вниз, пока священник с беспощадной размеренностью остригал ей голову.

Затем глаза человека в маске снова распахнулись.

Эти видения. Они накатывали одно за другим, густо и стремительно, но особенно ярко – всякий раз, когда он оказывался в месте вроде этого. Ему хотелось знать, настоящие они или нет. Неужели это подлинные обрывки истории? Неужели он видит внутренним взором то, что и впрямь произошло когда-то? Может, его нынешняя миссия – путь, на который он теперь ступил, – позволяет ему яснее заглядывать в прошлые времена?

Или это всего лишь воображение, показывающее ему сцену, сияющую и отчётливую, как драгоценный камень?

Он не знал и, мотнув головой, попытался прогнать мысли. Сейчас не время для таких отвлечений. У него было дело, и оно требовало полной сосредоточенности. По крайней мере видение – странное и яростное – отняло немного времени, и теперь он видел: приготовления продвинулись, а внизу уже начинали собираться люди.

Воздух был густ от запаха ладана и свечного воска, и от толпы доносился глухой гул распевов. Это ещё не настоящая церемония; пока лишь подготовка. Он понимал это по темпу пения и по числу собравшихся – толпа ещё была небольшой. По мере того как ночь будет тянуться дальше и час станет ближе, людей прибавится. Сейчас всё звучало низко и медленно, но скоро распевы станут громче и быстрее, обретут музыкальность, а потом сорвутся в неистовую, сбивчивую, бездыханную, сумасшедшую смесь голосов.

Человек в маске вздрогнул – и не только от холода.

Он знал: с каждой церемонией ставки растут. На этот раз он твёрдо решил, что удар должен быть решающим. Он знал их слабости, их уязвимые места – и был готов нанести удар.

А вот собственные слабости, собственные уязвимости были спрятаны куда глубже – и от этого его снова передёрнуло, сильнее прежнего. У него был только он сам: сила воли, хитрость и несколько вещей, без которых ему не осуществить задуманное. И до сих пор всё удавалось. Он довёл свою миссию до конца, и задания шли так, как должны были.

Кроме него, этого не сделает никто. Вдыхая удушливый воздух, он признал это с чувством, похожим не на гордость, а на спокойную, непоколебимую уверенность в себе. Кроме него, этого не сделает никто.

Он поправил маску. Она была необходима, разумеется, но он должен был убедиться, что сидит безупречно и не мешает обзору. Ему нужно видеть каждое движение, каждую брошенную тень, потому что только скрытностью и терпением он сможет добиться своего.

Когда распевы стали громче, он выскользнул из-за колонны и направился вниз по узкой задней лестнице. Здесь становилось по-настоящему опасно.

Человек в маске чувствовал жар приготовлений, огни свечей, энергию, нарастающую до лихорадочного накала. Всё это было ему до боли знакомо – ритуал, то, как поднимается напряжение, то чувство цели и жажды, что словно выплескивалось из толпы так, будто мысли и вправду способны оживать. И это пугало его. Ощущать силу культа – всё равно что получить удар кинжалом, выкованным из страха.

Он чувствовал, как сердце колотится в груди, и рука чуть заметно дрожала, когда он достал из кармана маленький пузырёк. Он вынул пробку – и в ноздри ударил густой аромат лаванды и ромашки. Это было снадобье, которое он приготовил сам: крепкая смесь успокаивающих трав, которой он пользовался, чтобы унять нервы перед каждой миссией.

Он капнул несколько капель и дал им растаять на языке, почти сразу ощутив, как по телу разливается спокойствие. Пульс замедлился. Страх, сжимавший его, отступил, и он выдохнул длинно, размеренно. Сегодня ночью ему нужно было оставаться хладнокровным и собранным, если он хотел добиться успеха.

Он видел членов фонда в белых одеяниях: лица скрыты капюшонами, но стоило им повернуться к нему – и приоткрывалась дразнящая возможность заглянуть внутрь. Он чувствовал, как от новичков исходит смесь возбуждения и страха. Никто не знал, примут ли их во внутренний круг или хотя бы повысят на ступень, пока лидер не вынесет вердикт.

А когда их судьба будет решена, как же сладко, как же хорошо будет знать, что дальше он станет распоряжаться их участью.