Сломленная

И тут её глаза распахнулись шире. Её накрыл внезапный прилив ужаса. Она быстро переключилась на почту, всё ещё оставаясь в гробу из одеял и подушек. И, пробегая письмо глазами, наткнулась на ещё одно сообщение – двухдневной давности, которое она пропустила. Оно пришло на личный ящик, и во время дела – охоты на Райка – у неё просто не было времени на него ответить.

Но вот оно. Просьба подтвердить присутствие.

И когда она нажала на ссылку, страхи подтвердились.

– Чёрт… – пробормотала она себе под нос, с ужасом глядя на изображение женщины с каменным лицом и оливковой кожей, смотрящей в камеру. На ней была тёмно-синяя форма.

Аделаида Джонсон.

Она проходила БУДС на год раньше Коры. Они быстро подружились – две из немногих женщин в подразделении. Взгляд Коры пробежал по информации под подтверждением. Почти ничего. Только время и дата. Колорадо, позднее сегодня вечером.

Она нахмурилась, посмотрела на дату, потом на телефон – и её охватила паника. Похороны сегодня? Да какого чёрта?

Она снова выругалась, пытаясь соскочить с кровати, но ноги были тяжёлые, уставшие. У неё не было сил даже скинуть одеяла. Она просто лежала в спортивных штанах и футболке, уставившись в телефон.

Она открыла единственную социальную сеть, которую вообще иногда проверяла, пролистала до друзей. Нажала на аватар Аделаиды Джонсон.

И там увидела пост.

Он начинался так: Это сестра Адди. Мне разрывает сердце сообщать эту новость…

Дальше текст продолжался, но Коре потребовалось несколько попыток, чтобы прочитать – чтобы вообще осмыслить эту чудовищную информацию.

Кора откинулась назад и моргнула, по-совиному.

Адди на прошлой неделе покончила с собой.

Убила себя, выпив целую бутылочку таблеток.

Сестра ниже писала о том, что не знала ни о горе, ни о слезах. И где-то внутри Кора ей сочувствовала. Но ещё…

Её взгляд скользнул к кухонной стойке и остановился на её собственной маленькой бутылочке таблеток.

За неё она заплатила втридорога.

Её металлическая фляжка лежала на холодном кафельном полу, на время забытая; маленькая лужица коричневой жидкости покрыла глазурью один из квадратиков плитки, намекая на единственные остатки того, что было в её тайных запасах.

Это было как двойка.

Простая, прямая комбинация, которая в её боксёрские времена часто отправляла её в откат. Бокс был одним из её любимых способов тренироваться…

Раз. Уволили.

Два. Подруга мертва.

А потом – третий, контрольный. Похороны сегодня, а Кора – не больше чем пустое место. Отвратительная дрянь. Бесполезная трата воздуха.

Она закрыла глаза, и обвиняющие мысли эхом загудели в голове. Она выпустила тихий, дребезжащий выдох, затем поднялась на ноги, оттолкнувшись от кровати. Её повело, но она всё же удержалась.

Похороны в Колорадо… сегодня вечером.

А она – в Западной Виргинии.

Она правда хочет лететь самолётом?

Она простонала и рухнула обратно на кровать.

Ещё несколько минут…

Её удивляло, насколько пусто ей внутри. Увольнение было не самым страшным. И публичное унижение тоже не имело значения.

Мир, отражающий ей презрение, которое она и так уже чувствовала, был всего лишь подтверждением того, что она думала о себе сама.

Самое страшное, поняла она, было то, как сильно ей всё равно.

На всё это.

Она была такой… такой онемевшей.

Штурмовать здания, гоняться за плохими парнями и стрелять в убийц – всё это напоминало ей о днях славы. А теперь, лёжа на кровати и будучи слишком слабой, чтобы даже дойти до чемодана… она чувствовала только оцепенение и глухую, глубокую пустоту.

Сможет ли она дойти до похорон? Даже ради такой подруги, как Адди?

И это тоже, осознала она с проваливающимся, ледяным ужасом, похоже, вообще не имело значения.

Ничто не имело значения.

Всё казалось беспросветным.

– Я умею справляться с трудным, – прошептала она в пустоту.

Но на этот раз всё, чего это добилось – с титаническим усилием, – так это того, что она снова села и уставилась через свою маленькую, тёмную и пустую квартиру.

***

Она неловко дёрнула рукава старого парадного мундира. Пары бронзовых пуговиц не хватало. Тёмно-синяя ткань странно заламывалась, а времени отгладить его – да и вообще отнести в чистку – у неё не было. От него всё ещё слабо тянуло дымом с прошлого раза, когда она надевала его на проводы одного из своих прежних командиров. Тогда они жгли костёр, и дым так и въелся в ткань.

Теперь же, поднимаясь к церкви деревянной, скованной походкой, она старалась не смотреть ни влево, ни вправо, не замечать других мужчин и женщин в чёрном, которые двигались рядом.

Кора остановилась перед дверями церкви и подавила желание развернуться и отступить – по всем правилам тактического отхода.

Она нахмурилась, глядя на распахнутые двери, похожие на зев бездонной пропасти. Неловкость вызывала не столько сама церковь, сколько воспоминания, связанные с этим зданием.

Она помнила более светлые дни своей юности. Помнила, как находила покой за такими вот дверями. Но это ушло – как и многое другое в её жизни.

И теперь ей было не по себе, поднимаясь по ступеням.

Но всё же Адди была хорошей подругой. Это – самое малое, что Кора могла для неё сделать.

Кора подошла к ряду скамей в задней части церкви. Внутри всё было устроено противоречиво. Фасад, окна, старая система кондиционирования и даже застланная ковром сцена – всё говорило о скромности постройки, словно само здание хвасталось тем, что тут не разбрасываются лишним. Но скамьи, часть картин на стенах и многие из пришедших выглядели как выдержанное вино, налитое в одноразовый красный пластиковый стакан.

Она огляделась, выискивая знакомые лица. Здесь были другие бойцы из её старого взвода. Нескольких она заметила ближе к передним рядам. Но их было слишком мало. Многие, как она знала, погибли в бою. Другие были слишком пьяны, под кайфом или слишком раздавлены, чтобы тащиться через всю страну.

Она также заметила высокого, гордого мужчину с жёсткими усами, торчащими метёлкой. Одного из её прежних командиров.

Из присутствующих она знала его лучше всех.

Она тут же прошла на другую сторону зала – подальше от командира, – решив любой ценой избежать неловких разговоров.

В ушах у неё всё ещё стоял звон после телефонного звонка тем утром. Даже сейчас, много часов спустя, она так и не могла заставить себя взглянуть правде в лицо.

Её уволили.

Её внимание переключилось на фигуру на сцене – та говорила в микрофон.