Страница 15 из 35
Воспоминания о давно потерянных ночах цепляются за него, заставляя вспоминать то, что он годами пытался забыть, убедить себя в том, что это неправда и никогда не было.
Я - король лжи, старина.
Гордон опирается на надгробный камень, чтобы подняться на ноги. Плащ намок и испачкан грязью, но он не хочет его очищать, потому что внутри него что-то шевелится, скользит, просыпается и выползает из самых темных и больных уголков его сознания. И он не может от них убежать. Ни теперь. И никогда больше.
"Кэти, - говорит он, поглаживая камень. "Я никогда не хотел, чтобы ты была частью этого. Тьма была моей, а не твоей. Ты была светом, всегда светом. Я не имел права, прости меня, пожалуйста".
Проклятые горят не в адском пламени, а в свете истины...
Звон церковного колокола вдалеке превращается в раскатистый хохот, отвратительный и злобный, перекатывающийся через море могил под непрекращающимся дождем, как кошмар, которым он и является.
Наступает ночь.
Гордон начинает идти, медленно и болезненно - неуклюже, - но так быстро, как только позволяют его старые кости.
И дьявол, он спит, его демонические сны становятся все сильнее и выползают на свободу, чтобы бродить по улицам, воры под жидким небом, где потерянные, сломленные и забытые бродят во тьме - их глаза погасли - в поисках искупления, которое они никогда не найдут, и избавления, которое они никогда не узнают.
6.
Самые страшные воспоминания приходят ночью.
Гордон плотно запирает свою квартиру, задергивает шторы на окнах и использует для освещения только маленькую лампу в кабинете. В остальном все окутано темнотой. Несмотря на то что он принял горячий душ, переоделся в свежую сухую одежду и даже завернулся в тяжелое одеяло, согреться ему не удается, а боль в суставах и спине не утихает.
Больше часа он сидит в кресле, держа на коленях старую коробку из-под обуви, наполненную старыми фотографиями, записками, открытками и безделушками, которые они с Кэти разделили за годы совместной жизни. Эти вещи - многие из них принадлежат ей - он не рассматривал и не трогал уже очень давно. Но теперь он не может остановиться. Он перебирает их, а его артритные пальцы сопротивляются на каждом шагу. Каждая открытка на день рождения, юбилей или Рождество, каждая фотография или предмет имеют свою историю, значение и воспоминания.
И впервые за много лет Гордон помнит их все.
Если он внимательно прислушается, а вокруг очень тихо - шум транспорта и города за окнами приглушен, - он клянется, что слышит самую прекрасную и страшную песню, которую когда-либо слышал. Она так далеко, но он ее слышит. Мужской и женский голоса поют вместе в завораживающей гармонии. Они похожи на ангелов - или на то, как, по его мнению, должны звучать ангелы, - их призрачные голоса доходят в песне до душераздирающего крещендо, от которого ему хочется упасть на колени и заплакать.
Но он не делает ни того, ни другого.
Дрожащими руками он перебирает фотографии, пока не выдерживает. Он закрыл крышку и отложил коробку в сторону, но так и остался сидеть в кресле, обессиленный.
Дождь хлещет по окнам. Он больше не видит его, но слышит, как он пытается проникнуть внутрь, пытается добраться до него, пытается намочить его. Не очистить, а ошпарить, крестить в кислоте.
Голоса ангелов то затихают, то замирают на фоне нарастающей бури.
Гордон достает приготовленную ранее трубку, раскуривает ее, втягивает резкий дым глубоко в хрипящие легкие и держит его там столько, сколько может. Он выкашливает облако, затем снова набивает трубку, и во второй раз он получает в основном смолу. Через несколько секунд после выдоха он чувствует, как трава начинает действовать, танцуя в его организме и вызывая покалывание в висках. Но он все еще не может расслабиться.
Он откладывает трубку, с трудом встает со стула и идет по темной квартире, по короткому коридору к своей спальне. Некоторое время он стоит перед комодом, просто смотрит на него, желая протянуть руку и открыть нижний ящик. Он не открывал этот ящик уже несколько месяцев. Сегодня вечером, решает он, он это сделает. Даже если на это уйдет вся ночь, он откроет этот ящик.
Не включая свет, он приседает достаточно низко, чтобы дотянуться до ручек нижнего ящика, берется за них так крепко, как только может, и выдвигает ящик.
Одежда. В основном футболки и толстовки, несколько легких джемперов и толстовка с капюшоном, которую он никогда не носил. Некоторые вещи помяты и навалены бессистемно, другие аккуратно сложены и выглядят как новые.
Не думай об этом. Просто сделай это. Сделай это, старый жалкий урод. Сделай это.
Гордон хватает верхний слой одежды, вытаскивает его из ящика и бросает на пол. Этого оказывается достаточно, чтобы обнажить тяжелый прозрачный пластиковый пакет, лежащий под ним.
Он закрывает глаза, но видения не желают уходить. Теперь их ничто не остановит. Может, оно и к лучшему. Время пришло.
Медленно он пробирается сквозь тень и прикасается к пакету. Тошнота поднимается, бурлит в горле, и его едва не тошнит. Сделав несколько глубоких вдохов и немного сосредоточившись, Гордон освобождает сумку, ощущая ее вес и все, что она означает, выпрямляется и направляется обратно в глубь пещеры.
Оказавшись в тусклом свете, он держит сумку перед собой и изучает выцветшую белую этикетку с почерком и большими синими буквами: УЛИКИ - НЕ ВСКРЫВАТЬ.
"Уверен, ничего серьезного".
Свет показывает ему, возвращает назад.
Разбитое зеркало над раковиной, забрызганное кровью и биологической жидкостью, кусочки мозга и черепа
...
Оружие. Пистолет.
Я не могу этого сделать, Гордон... Я не могу...
Он вспомнил, что полицейский, который сначала конфисковал пистолет как улику на месте преступления, был тем же самым, кто вернул его ему по окончании расследования.
"Это ваша собственность, и это законно разрешенное огнестрельное оружие", - сказал он Гордону, стоя в дверях и протягивая ему сумку. "По закону мы должны вернуть его вам, когда расследование будет завершено и оно больше не понадобится в качестве улики".
"Я не... Я не хочу этого", - заикаясь, произнес он.
"Нет, сэр, - сказал полицейский, - думаю, что нет. Но, как я уже сказал, по закону мы должны вернуть его вам, это ваша собственность".
"Господи, - сказал он, разглядывая револьвер сквозь прозрачный пластик, - неужели вы не видите, что на нем все еще кровь?"
"Мы возвращаем его прямо из улик, сэр. Простите".