Страница 5 из 24
Вступительные замечания
Китайская голограмма
Существует простой способ нащупать дорогу к познанию тайн китайской цивилизации. Он состоит в том, чтобы не опираться на данные рассудка, оппозицию субъекта и объекта и умозрительные принципы знания и действия, не искать соответствий между понятиями и действительностью, идеями и явлениями. Одним словом, отречься от всего того, что со времен древних греков было прочной основой философии и науки в Европе. Что в таком случае остается в распоряжении того, кто хочет познать мир? По европейским понятиям очень немногое, но как раз это немногое составляет почти весь арсенал китайской мысли. Последняя полагается на априорную целостность восприятия, бесконечно разнообразный калейдоскоп мыслей, образов и чувств, нераздельность воображаемого и действительного, даже своего и чужого. С младенческой наивностью китайская цивилизация сохранила верность простейшей данности или, точнее, исконной заданности жизненного опыта. Но недаром сказано: в опасности – спасение. Эта детская непосредственность обеспечила Китаю самую долгую жизнь среди мировых цивилизаций. Здесь таится ее сокровенный, никем и никогда не названный и, возможно, как раз поэтому вечно живой корень. А невозможность его определить придает всем явлениям китайской жизни статус его кроны – пышной и многокрасочной, как сама жизнь, и, как всякая крона дерева, скрывающей его ствол.
Там, где нет отвлеченных идей и принципов, царит свободная множественность, рассыпающаяся бесчисленными брызгами жизни – бездной деталей и нюансов мира. Там в отсутствие мнимой многозначительности каждое мгновение абсолютно и самодостаточно, а познание сводится к осознанию все более мелких и тонких, уже недоступных ни восприятию, ни умозрению моментов существования. Там нет бытия, а есть только событие, именно со-бытие и в пределе – всеобъемлющая событийность. В пространстве со-бытия каждая вещь есть одновременно и нечто другое, существует в своем пределе и удостоверяет свою подлинность, обнажает свою природу в момент своего превращения, перехода в нечто иное. В нем все присутствует ровно настолько, насколько отсутствует, все вещи существуют под знаком исчезновения, рассеивания, все воспринимаемое эфемерно (главный источник вдохновения китайских поэтов), но все вещи удостоверяют себя именно в пределе существования, их природа есть их новизна, способ их явления в новом виде. Великий путь жизни, гласит древнее китайское изречение, есть «то, чем люди пользуются каждый день, а о том не ведают», и он есть «каждодневное обновление».
Главное свойство превращения – сообщительность, проницаемость (тун), открытость воздействию вне причинно-следственных связей, что в духовной жизни человека соответствует необычайно обостренной чувствительности, непрерывному бодрствованию. Сообщительность не конструируется, а только случается, как спонтанный исход сопряжений силового поля, подобный вспышке молнии в грозовом небе. Предел всех превращений совпадает с духовностью, которая, согласно классическому определению, «стремительна без торопливости и в соприкосновении всё проницает». Аффект – способ бытийствования бытия. О нем сообщает другая классическая формула: «соответствовать вещам в том, что таково само по себе» (ин у цзы жань). Там, где абсолют сходится с единичностью бытия, вещи (в сущности, моменты трансформации в мире) существуют «сами по себе» (цзы жань), «сами превращаются» (цзы хуа). А сущее «само по себе» объединяет два полюса бытия: предельную конкретность мгновения и универсальный принцип или, точнее, принцип не-принципа всего сущего.
В мире событийности ничто не равно другому. В нем есть только различие, разрыв, вездесущая несоизмеримость, бескрайняя инаковость, которая отличается даже от самой себя. Но если вещи никогда не тождественны, они, по крайней мере, равны и едины в самом акте превращения. Мир, превратившийся в пыль вселенских метаморфоз или, как говорили в Китае, «чащу тьмы образов», неожиданно обретает единство – правда, никогда не равное себе, всегда другое. Так мы открываем в событии некую внутреннюю глубину, или по-китайски «ось Великого Пути», связывающую явленное и ноуменальное, случайное и «судьбийное». В хаотической цельности этого высшего события превращение малейшей песчинки равнозначно мировой катастрофе, «взмах крыльев бабочки в Шанхае порождает бурю в Нью-Йорке». Мы открываем иной, противоположный и умозрительному, и чувственному образам мира порядок мироздания, одновременно сокровенный и неотделимый от актуальности существования. Так мы приходим к пониманию брошенных однажды Николаем Рерихом слов о том, что на бескрайних просторах Азии «быль и тайна нераздельны». Мы начинаем понимать и незыблемую приверженность китайцев к тайне и таинственности речи независимо от того, что за ними скрывалось (а скрывалось, конечно, очень разное). Присутствие иного порядка в знакомом и понятном, небесной глубины вещи в ее земном обличье – главная тема и одновременно вечная загадка страны, опоясавшей себя Великой стеной.
Китайский мир – вселенский кристалл, в бесчисленных гранях которого разлит потайной свет, и всё во всем преломляется и отражается. Здесь каждое превращение на самом деле подтверждает некую сокровенную преемственность, вечно отсутствующую целостность существования и, как в монадологии великого синофила Лейбница, сводится к смене угла зрения, обновлению жизненного мира. Нет ничего более постоянного, чем кипящая бездна событийности. В полноте и прозрачности китайской голограммы жизни в конечном счете стирается даже различие между корнем и кроной.
Если реальность, или всеобщий путь жизни, существует в модусе самосокрытия, то очередная «утонченность» китайской диалектики состоит в том, что сокрытие в своем логическом пределе совпадает с безусловной явленностью мира, полной открытостью самой открытости бытия. Эта явленность, очевидно, не имеет ничего общего с миром объектов. Она предстает своей, так сказать, превращенной формой: собственным декором, узором, тенью, следом. Она есть мир в мире, безупречное подобие самой себя, вездесущая, неустранимая мнимость. Можно убрать вещь, но невозможно устранить тень вещи. Как раз поэтому, как говорили китайцы, высшая реальность (которая есть только мировой круговорот и в пределе – пустота) «не может устранить вещи». Нет ничего выше актуальности существования «здесь и сейчас», ничего выше этого мира. Но мир не просто сложен, он сложен из себя и в себя складывается, хранит в себе незримую глубину самоподобия, бездну инаковости.