Страница 12 из 24
Итак, жизненность ритуала объясняется тем, что он воспроизводит вечные основы человеческой природы. Но любой ритуал есть искусство, и ему нужно учиться. Поэтому в ритуальном социуме совершенствование, одновременно духовное и телесное, становится всеобщим императивом. Исполнение ритуала требует и четкости жестов, и ясности сознания, и тонкого вкуса, не говоря уже о большом объеме специальных знаний. Неудивительно, что в Китае общение с потусторонним миром, воплощенное в архаическом ритуале, довольно скоро в силу неизбежности превращения мысли о предмете в предмет мысли приобрело характер самопознания и дало жизнь особой системе деятельного ведения. Именно это «знание ритуала», некая сводная интуиция сознания и тела, уже отделенная от конкретных обрядов, обусловила жизненность китайской традиции, а также ее в своем роде наднациональный и даже надкультурный характер. Приверженность принципам ритуального сознания и поведения стала подлинной основой духовной общности всей Восточной Азии, что не только не исключало, но прямо-таки требовало огромного разнообразия ее исторических и культурных форм. Ведь ритуал определяется обстоятельствами момента и открывает не просто образы мира, а саму свежесть восприятия. Оттого же сопутствующее ему и даже, точнее, созидаемое им знание не ищет соответствий формальным критериям истинности. Оно взращивается и поверяется практикой, хотя его практицизм имеет особенную, по сути символическую, природу. Вследствие принципиальной непрозрачности оно требует прежде всего душевной искренности и доверия, т. е. высоких моральных качеств. Отсюда строгость нравственных требований и вместе с тем универсализм духовной традиции Дальнего Востока, вовлекшей в свою орбиту и сопредельные с Китаем страны, причем эта традиция не дает Китаю как этнокультурной и даже национальной общности каких-либо привилегий. Лидерство в мире ритуализма было и остается предметом всемирного соперничества в любезности.
В чем состоит своеобразие ритуального мировоззрения? Прежде всего – в представлении о жизни как преемственности и интимном единении человечества и всех духовных существ. В ритуале жизнь опознается как собирание, совместность разных планов бытия, в нем всякое усилие самосознания непременно предполагает соприсутствие, близость других жизненных миров. Можно сказать, что правда ритуала – это не бытие, а со-бытие, совместное превращение всего и вся, в котором, как говорил древний философ Чжуан-цзы (ок. 369 – ок. 286 г. до н. э.), все вещи «уравниваются», совершенно подобны друг другу, не будучи тождественными. Сознание, взращиваемое ритуалом, есть именно со-знание, совместное знание и знание совместности всего сущего. Поэтому в свете ритуала жизнь изначально несет в себе свет сознания, ритуал служит мощным усилителем последнего, а само сознание наделяется моральной природой.
Итак, в ритуале важна не сущность вещи, а отношение к ней, и, следовательно, природа вещи сводится к способу ее использования. С одним важным уточнением: это использование символическое и оно служит восполнению вещи, возведению ее к полноте существования, в сущности – освобождению. В ритуале каждая вещь оправдывается ее превращением и, следовательно, ее новизной. Но в нем всякий опыт – как только и бывает в реальности – включает в себя прикровенное виртуальное измерение несравненно более значимое, чем все наличное и данное. Поистине, в нем все существует настолько, насколько не существует.
Сидя как труп, являет драконий образ. Храня безмолвие, издает громовой глас. Духовному движению Небо следует…
Из идеи гармонического всеединства мира вытекают три важных вывода. Во-первых, такой взгляд на мир не позволяет мысли оперировать сущностями, идеями и тому подобными данными интеллекта. В китайской картине мира есть только соответствия вещей и в конечном счете – между-бытность всего сущего, между-действие («антракт») в деятельности, пауза в длительности, что как раз представляет «интересное», inter-esse в вещах. Этот скрытый фокус мироздания предваряет оппозиции внутреннего и внешнего, субъективного и объективного, материального и духовного. Будучи воплощением всеединства, он составляет отсутствующую среду восприятия и предстает «пустотой», хранящей в себе все потенции бытия. Мудрый не воздействует на вещи извне, а «следует» потоку событий и, познав его ритм, а затем и алгоритм, овладевает им без насилия. Он выписывает вещи, выявляя их самобытность и одновременно выводя их из области «объективной действительности», помещая их в укромную «тень бытия». Неразличение вещи и ее тени – основа китайской стратегической мудрости.
Во-вторых, китайский взгляд на мир учит ценить согласие и сотрудничество между людьми. Он учит понимать, что люди призваны не угнетать, а освобождать друг друга, раскрывая творческие потенции каждого. Гармония в человеческом коллективе резко усиливает проявления человечности в нем и творит новые, ведя сообщества к высшим, экзистенциально насыщенным формам общественности, недостижимым для отдельных индивидов. В этом пространстве синергии люди вместе могут несравненно больше, чем поодиночке.
В-третьих, у мировой гармонии есть особое феноменологическое измерение: взаимная проницаемость всех частей мира придает ему слоистую структуру, наделяет его внутренней глубиной и делает все явления лишь относительно реальными. Иными словами, все образы в нем столь же реальны, сколь и нереальны и имеют характер фантомов, или, как говорили в Китае, «переменчивой иллюзии». Но этой иллюзии не противостоит некий реальный мир. В сущности, фантомный субстрат опыта воплощает со-бытийность мира и принадлежит первозданному динамизму самой жизни.