Тарский горячий твой

13. Юля

Ёлку мы купили быстро. Ряды с пушистыми красавицами стояли прямо на снегу, и продавец в тулупе, похожий на былинного богатыря, с ходу определил нас как солидных клиентов.

— Эту берите, — ткнул он ручищей в высокую, пышную ель. — Вчерашняя, свежайшая. Для хорошего дома — самое то.

Я встала рядом, задрала голову, и она показалась мне размером с космический корабль.

— Она… огромная, — сказала я неуверенно.

— Нормальная, — парировал Иван, обходя дерево кругом и придирчиво щупая ветки. — Дом большой. Маленькая будет смотреться сироткой. Мне убожество даром не надо.

Продавец одобрительно хмыкнул: «Мужик понимает!». Цена, которую он назвал, заставила мой внутренний таро-блогерский счётчик аж взвыть. Иван даже не моргнул. Просто кивнул: «Беру».

Пока они крепили ель на крышу джипа, я смотрела, на неё и думала: «Вот это бюджет на Новый год. Я бы на эти деньги месяца три жила».

Потом был магазин. Не огромный бездушный супермаркет, а уютное сельпо, пахнущее свежим хлебом.

— Возьмём ещё кое-что к обеду, — сказал он, останавливаясь у мясного отдела. — Хочу пюре с котлетами. И рассольник.

Я чуть не расцеловала витрину с мясом. СЕРЬЁЗНО? После вчерашней итальянской экзекуции, такое простое, родное, славянское меню? Это был не заказ. Это был подарок судьбы.

— Без проблем, босс, — ответила я, стараясь, чтобы голос не выдавал ликования. — Пюре будет пушистое, как облака, котлеты — пальчики оближете, а рассольник можно на два дня сразу сварить, он на второй день ещё вкуснее.

Он кивнул, взял всё, что нужно, и сделал "пип".

По дороге обратно, я решилась напрячь Петровича.

— А можно, пожалуйста, я к тёте Тане на минуту заскочу?

— Зачем? — спросил он, но без подозрительности, скорее из вежливости.

— Зарядку на телефон очень надо.

Зарядка и правда была нужна как воздух. Сейчас айфон сядет, я потом как рецепты смотреть буду?

— Ага, — он хмыкнул. — Ну давайте, заедем, конечно.

У тёти Тани я действовала быстро и без сантиментов. Сообщила любимой родственнице, что переезжаю, нашла небольшой пакет и методично, без суеты, сложила туда самое необходимое. Чёрную шёлковую ночнушку на всякий случай, бельишко, минимальный набор косметики, тёплые носки. Одну футболку. Одни удобные штаны. И любимый, почти пустой флакон дорогих духов, последнее напоминание о московской жизни. Ровно столько, чтобы Иван не подумал: «Ага! Она въезжает на ПМЖ».

Дома я сразу надела фартук и пошла в атаку на кухню. Картошку чистила, лук крошила, огурцы резала соломкой. Работала быстро, уверенно, почти медитативно. Это была моя территория теперь. Аромат зажаренного лука и моркови, заполнил дом, вытесняя стерильный запах чистоты. Пюре я взбивала миксером, добавляя тёплое молоко и сливочное масло без скупости. Котлеты обжарила до румяной корочки, а потом потомила под крышкой, чтобы стали сочными.

Когда Иван сел за стол, на лице его было привычное каменное выражение. Но я уже знала — надо смотреть на глаза. Он взял ложку рассольника, попробовал. Пауза. Потом отправил в рот котлету с пюре. И тут… да, точно. Глаза смягчились. Едва заметно. Почти по-кошачьи.

— Нормально, — произнёс он наконец.

Мне тоже нормально, если ему нормально. Мне хватило и этой похвалы. Главное — барин решил отужинать тем же самым, так что кашеварить мне больше сегодня не придётся, слава тебе господи. Я эту кухню заколебалась драить уже.

После обеда он уехал по делам, а я осталась одна в этом огромном, теперь уже немного «моём» доме. Вымыла посуду, прошлась по комнатам. В гостиной постояла перед пустой ёлкой, представила, как она засияет. Потом достала свои духи и брызнула одним облачком в воздух. Чувственный, тёплый, чуть пряный аромат смешался с запахом ёлки.

Хорошо. Пусть пахнет мною тоже.

Вечером Петрович вернулся, и мы приступили к главному — украшению. Он хотел свалить всё на меня, но я сказала, что без мужчины я ни за что не справлюсь с такой огромной ёлкой, а ещё я высоты боюсь и электричества немного.

Иван разрешил мне включить музыку и вообще был душкой. В домашней одежде он выглядел не страшным боссом, а обычным мужиком. Симпатичным и обаятельным. Лёд между нами немного подтаял. Совместная деятельность сближает, знаете ли.

Он залез на стремянку, я подавала игрушки.

— Левее… Нет, правее! Ой, дайте я сама!

— Нет уж, я сам, Юленька! Куда вешать-то эту вашу стеклянную ху... Украшение это?

— На ту ветку, саму толстую!

На мишуре мы немного закусились. Я хотела повесить её свободными петлями, он настаивал на строгой спирали. В итоге сделали и то, и другое, и стало похоже на абстрактное искусство. Когда дело дошло до звезды, я полезла наверх сама.

— Держите, — сказал он, подавая её. Я тянулась, стремянка качнулась.

— Мамочки! — заверещала я, инстинктивно хватаясь за его плечо.

Вот теперь надо орать: "мамочки". Вот это плечо! Камень, а не мускулы.

— Поймал! — его рука легла мне на поясницу, крепко, уверенно, удерживая равновесие. На секунду стало тихо. Слишком близко. Слишком тепло. Я быстро поправила звезду и спустилась вниз.

— Готово, — выдохнула я. — Включайте.

Он щёлкнул выключателем. И гостиная погрузилась в волшебный полумрак, разорванный сотнями разноцветных огоньков. Они отражались в шарах, в стекле окон, в его глазах. Ёлка получилась неидеальной, немного асимметричной, но живой и очень красивой.

— Нормально, — произнёс Иван, и в его голосе звучало настоящее, неприкрытое удовлетворение.

— Да, — согласилась я. — Очень красиво, а главное — стильно.

После такой эпопеи усталость накатила сама собой, честная, без наигрыша. Я повалилась на диван в гостиной, зевнула во всю глотку.

— Ой, всё, кажется, я труп. Так устала, сил никаких нет.

— Сейчас я отнесу коробки в подвал и отвезу вас, — сказал Иван, подхватывая самую большую.

Я проводила взглядом его мощную, широкоплечую фигуру и быстро приняла позу спящей. Лежала, стараясь дышать ровно, чувствуя, как он ходит по комнате, шуршит целлофаном.

Потом шаги приблизились. Остановились. Я сквозь ресницы увидела его силуэт на фоне мерцающей ёлки. Он постоял так, кажется, целую вечность. У меня аж нос зачесался от напряжения, но я доиграла спящую до конца.

Потом раздался знакомый шорох — Иван накрыл меня тем же тяжёлым пледом. В этот раз его рука, поправляя край, снова на мгновение коснулась моей щеки. Лёгкое, почти случайное прикосновение, от которого по спине пробежали мурашки.