Палач

Нефедов шел медленно. Рука в кармане сжимала пистолет. Он поворачивал голову вправо и влево, вглядываясь в каждую тень, в каждую колонну, за которой мог кто-то прятаться.

И вдруг увидел.

На разделочном столе – том самом, огромном, с механической пилой – лежала его папка. Черная, потрепанная, с вытертыми углами. Свет лампы падал на нее так, что она казалась почти театральным реквизитом – слишком заметной, слишком нарочитой.

«Ловушка», – подумал Нефедов. Но папка была там. Его папка. Его жизнь.

Он обошел цех по периметру, заглянул за каждый стол, за каждую колонну, проверил подсобку, заглянул за контейнеры с отходами. Никого. Цех был пуст.

Тогда он подошел к столу.

Остановился в метре, вытащил пистолет и направил на папку, будто она могла выстрелить. Потом протянул свободную руку, открыл папку, перелистнул несколько страниц. Все на месте. Отчеты, контракты, компромат. Все.

Он не услышал шагов.

Не услышал дыхания.

Он вообще ничего не услышал – только гром за окном и шум дождя.

Укола он тоже не почувствовал. Только легкое жжение за ухом, как комариный укус, – и все.

Нефедов обернулся – резко, с пистолетом наготове.

За ним никого не было.

– Выходи! – крикнул он, и голос прозвучал глухо в пустом цехе. – Я знаю, ты здесь! Выходи, поговорим как мужик с мужиком!

В ответ только раскат грома.

Он двинулся вперед, обходя стол, держа пистолет на вытянутой руке. Но уже через несколько шагов почувствовал странную слабость, как будто мышцы начали наполняться ватой. Сначала онемели пальцы на руке, сжимающей пистолет. Потом язык стал тяжелым, неповоротливым.

Он заставил себя идти дальше – к выходу, к лестнице, к свободе. Тело слушалось, но с каждым шагом все хуже. Ноги волочились, будто он шел по пояс в воде. Пистолет стал неподъемным. Нефедов стиснул зубы, сжал рукоятку из последних сил и побрел к дверям цеха.

Он прошел метров пятнадцать, прежде чем ноги окончательно отказали.

Рухнул на колени, потом завалился на бок. Пистолет выпал из разжавшейся ладони и со звоном покатился по бетонному полу. Папка, которую он так и не выпустил из другой руки, рассыпалась рядом – листы разлетелись веером.

Нефедов лежал на боку, тяжело дыша, и чувствовал, как тело перестает ему подчиняться. Он мог только поворачивать голову и то с трудом, и хлопать глазами, как выброшенная на берег рыба.

Из темноты послышались шаги.