Страница 49 из 82
Иллюзорной, подсознательной целью матери всегда было вымогательство все тех же пресловутых любви, признания, принятия и уважения, которых она лишилась по собственной вине и которых вполне осознанно лишила своё единственное чадо.
Даже сейчас, по прошествии стольких лет, Влад помнил как в полутёмной комнате, залитой тусклым светом единственной лампочки, мать сидела за столом, обхватив колени руками.
Платье, когда-то яркое и нарядное, было помято и испачкано, её лицо уже носило вполне очевидные признаки маргинального образа жизни, а в воздухе стоял запах дешёвого алкоголя и тупой безнадёги.
Она снова и снова поднимала полу пустую бутылку, словно искала в ней ответ на свои мучения. «Почему?» — шептала она, глядя в пустоту. И никто, кроме неё самой, не мог дать ей ответа на этот вопрос.
Слёзы катились по её щекам, она всхлипывала, но голос её звучал неубедительно, как шёпот в тёмном лесу. Искренность её раскаяния была такой же шаткой, как и она сама.
Каждый глоток алкоголя вызывал не только временное облегчение, но и глубокую тоску, а пустые глаза сына отражали её разбитое «Я».
Истерика матери накатывала, как волна, она начала бить себя по лицу, словно пытаясь разбудить ту, что когда-то была сильной и полной надежд.
«Прости меня, сынок! Прости!» — шептала она в пустоту, но вокруг была лишь тишина и её голос эхом возвращался к ней обратно.
Волчанский так и не нашёл в себе сил простить её.
Двадцатипятилетний Влад тогда ненадолго приехал домой в надежде изменить что-то в беспросветной жизни матери, и это был его последний визит — выйдя за порог он поклялся себе, что никогда больше не переступит порог этого гиблого места!
Но его беда была в том, что своё проклятье он увёз с собой, и носил в себе долгие годы, пока не смирился с действительностью и не научился худо-бедно справляться со своими демонами.
С тех пор он стал признавать только свою боль и только его чувства казались ему значимыми и неоспоримыми, чужие переживания он осознанно отодвинул за грань, нивелировал и обесценил.
Ему, по большому счёту, было плевать на других, их мотивы, чаяния и потребности. Он эгоистично признавал лишь свои, обладая достаточным ресурсом для их удовлетворения в полной мере.
Тем удивительнее для него стало открытие, что душа его не очерствела окончательно, и что чужое неподдельное горе тронуло некие струны, отозвавшиеся если и не болью, то вполне искренним сочувствием и желанием помочь.
Слёзы девушки не взбесили его, не вызвали глухого раздражения и желания самоустраниться — ведь проблема была явно не его. Он отметил про себя желание разобраться в ситуации и сделать так, чтобы одной проблемой в её жизни стало меньше.
В последнее время он заметно размяк — годы благополучия и долгие обстоятельные беседы с батюшкой, который видел в нём заблудшую душу, сделали своё дело и Волчанский вполне искренне стал получать удовольствие от богоугодных дел — жертвовал деньги на благотворительность и участвовал в реабилитации бывших заключённых, памятуя о своём печальном опыте, приобретённом в молодости.
Принципиальной разницы в том, кому помогать, он не видел, к тому же чувствовал за собой вину, втянув девушку в их грязные игры и лишив права выбора.
Не то, чтобы он сильно рефлексировал по этому поводу, но так некстати проснувшийся голос совести стал доставлять ему некоторые вполне себе осязаемые хлопоты.