Страница 47 из 56
— Понимаю, — Дмитрий кивнул. — Но ты пришел. Ты говоришь со мной. Этого достаточно.
Лев протянул руку и на мгновение сжал его плечо.
— Ты не один, Дмитрий, — сказал он. — У тебя есть я. Не как брат. Не как отец. Как человек, который тебя видит. Этого хватит?
Дмитрий закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза — первая, которую он пролил за все время. И он кивнул.
— Хватит, — сказал он. — Я все расскажу. Все. С самого начала. С того дня, как увидел ваш дом.
Лев отпустил его плечо и вышел из допросной. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Я видела, как дрожат его пальцы — впервые за все время. Он не был холоден. Он не был равнодушен. Он просто умел держать себя в руках.
— Он заговорит, — сказал Лев, не открывая глаз. — Он все расскажет. Можете включать запись.
— Что вы ему сказали? — спросил Воронов, и в его голосе было что-то новое. Уважение?
— Правду, — ответил Лев. — Что он не один. Что я его вижу. Что я ценю то, что он сделал для моей семьи. И что я не прощу ему того, что он сделал с другими.
— И этого хватило?
— Ему четыре года не хватало именно этого. Чтобы его увидели. Услышали. Признали. — Лев открыл глаза и посмотрел на нас. — Вы думали, он чудовище. А он просто человек, который хотел любви. Как все мы. Только он искал ее не там и не так.
Он оттолкнулся от стены, взял свою куртку и направился к выходу.
— Я поеду домой, — сказал он. — Меня ждут Тая и Саша. Допрос — ваш.
— Лев, — окликнула я, когда он уже взялся за ручку двери.
— Да?
— Спасибо. За помощь.
Он обернулся и усмехнулся — той самой фирменной усмешкой, от которой у меня раньше бежали мурашки, а теперь... теперь я почти к ней привыкла.
— Не за что, доктор. Если что, у вас есть мой номер. Зовите, когда нужен будет кто-то, кто понимает социопатов. У меня это, кажется, получается.
И он вышел.
Мы с Вороновым остались в коридоре одни.
— Ну что, — сказал он, берясь за кнопку записи, — включим?
— Включай, — я кивнула. — И готовься слушать долгую историю. Очень долгую.
— Я готов.
И мы вошли в допросную, где человек с улыбкой Льва Полянского и фамилией Салтычихин ждал, когда ему наконец дадут выговориться.
За четыре года. За десять трупов. За розы. За все.