Страница 41 из 56
Тая, все это время стоявшая в дверях гостиной, улыбнулась — тепло, но с той самой сталью, которую я уже научилась распознавать.
— Я здесь, Саша. Давай.
— Так, — мальчик оглядел комнату, — диван — это баррикада. Я за ним. Ты — передо мной, заслоняешь. Грабители входят оттуда. — Он ткнул пальцем в сторону прихожей. — Я начинаю кричать: «Мама! Кто это?! Помогите!» Ты кричишь: «Не трогайте моего сына!» Потом один грабитель хватает тебя, а второй идет ко мне. Я пытаюсь его ударить, промахиваюсь, он меня отбрасывает. Я падаю и кричу: «Отпустите мою маму!» Потом...
— Стоп, — Воронов поднял руку. — Сценарий утверждаю. Но грабители никого не хватают. Они просто входят, создают угрозу, идут к тебе. Ты кричишь. Тая кричит. Этого достаточно. Никакого физического контакта. Мы не хотим, чтобы убийца увидел, что грабители слишком аккуратны. Он должен быть в ярости.
— Понял, — кивнул Саша. — Кричим, но не трогаем. Согласен. Это даже лучше — больше драматизма. Голос — главное оружие.
— Именно, — подтвердила я, мысленно поражаясь тому, как легко этот ребенок переключается между ролями: от будущего криминалиста до шекспировского актера и обратно.
Лев отошел от камина и встал рядом с женой.
— Я уеду в шесть вечера, — сказал он. — Демонстративно. Соседи должны видеть. Я поеду в город, в ресторан, ужинать в одиночестве. У меня забронирован столик. Камеры ресторана подтвердят мое алиби. Если убийца следит за домом — а он следит, — он увидит, что я уехал, и что семья осталась без защиты.
— Он не мог не заметить, что вы часто уезжаете по средам? — спросила я. — Сегодня четверг. Не собьет ли его это?
— Нет, — покачал головой Лев. — Я специально за последние две недели изменил график. Уезжал в разные дни. Вторник, пятница, воскресенье. Я хотел, чтобы он привык к мысли, что я могу уехать когда угодно. Сегодняшний отъезд не должен выглядеть подозрительным.
— Вы все продумали, — заметил Воронов с ноткой уважения.
— Я же говорил: я хочу, чтобы его поймали. — Лев посмотрел ему прямо в глаза. — Я не прощу ему роз. Я не прощу ему использования моего сына. И я не прощу ему того, что он стоит у моих окон и смотрит на мою жену. Даже если он считает меня своим братом.
В этот момент Саша, который до того что-то шепотом обсуждал с матерью, повернулся к нам и спросил с самым невинным видом:
— А когда мы его поймаем, ему дадут пожизненное? Или отправят в психушку? Я читал, что социопатов часто отправляют в психушку. А потом они сбегают. Может, лучше сразу электрический стул?
Воронов закашлялся. Я прикрыла глаза. Лев усмехнулся.
— Саша, — сказала Тая, мягко кладя руку на плечо сына, — это решит суд. А сейчас давай еще раз повторим твою роль.
— Ладно. — Мальчик вздохнул и снова встал в позицию. — Диван — баррикада. Ты передо мной. Я кричу: «Мама! Кто это?! Помогите!» И... мам, а можно я все-таки добавлю «Вы пожалеете, когда мой папа вернется»?
— Можно, — кивнула Тая.
— Отлично! И еще «Вам конец, уроды!». Нет, это не мат, это выражение эмоций. Для достоверности.
— «Уроды» можно, — сдалась я. — Но не больше одного раза.
— Договорились! — Саша просиял и повернулся к воображаемым грабителям. — Так, начинаем репетицию! Мама, свет! Занавес! Мотор!
Воронов тихо подошел ко мне и прошептал на ухо:
— Знаешь, Тань, у меня два чувства. Первое: мы гении, и этот план сработает. Второе: я боюсь этого ребенка.
— Ты не один такой, — прошептала я в ответ.
Репетиция началась. Саша кричал так, что у меня заложило уши. Тая, стоя перед ним, изображала мать, защищающую дитя, — и, надо признать, делала это пугающе убедительно. Лев смотрел на них с гордостью собственника и одновременно с какой-то странной, почти неуловимой тревогой — как волк, который знает, что стая в опасности, но вынужден довериться чужакам.
Завтра. Вернее, сегодня ночью. Спектакль для одного зрителя. И этот зритель должен прийти.
Потому что если он не придет — мы проиграли.