Страница 57 из 67
К тому моменту, когда он добегает до деревьев, солнечный свет остался позади — там, в поле. Здесь, сразу за опушкой, темнее, холоднее и страшно — потому что этот лес недружелюбный. Это лес смерти, лес из сказок, которые читала ему мать.
«Раздробление личности вызывает компартментализацию памяти — травмы, слишком ужасной, чтобы осознать или переработать. Результатом является диссоциативное расстройство идентичности».
Дезориентированный и одинокий, он блуждает среди деревьев.
«Всё это сводилось — и всегда сводилось — к тому, чтобы обуздать силу тьмы».
Откуда доносятся голоса?
«Нашей тьмы... и их…»
И вот наступает тишина... слишком глубокая, чтобы происходящее было реальным.
Лес никогда не бывает таким тихим.
Если только рядом нет хищника...
Жуткие вопли разрывают тишину. Крики — детские крики — гонят его бежать снова, всё глубже в лес, пока нога не цепляется за что-то, и он взмывает вперёд, теряя землю под ногами и несясь по воздуху, пока лес мелькает вокруг смазанным пятном — а крики стихают, вновь поглощённые жуткой тишиной.
Он падает тяжело — на живот и грудь, выбивая из себя воздух. Лёжа на земле и корчась в поисках дыхания, он видит остальных — они стоят между деревьями впереди.
Лонни. Сэл. Дорси. Стоят в ряд, глядя на него с пустыми лицами. Четвёртый, наполовину скрытый деревьями, — тоже здесь.
Они обнажены — все, обнажены, — но почему?
Он ползёт к ним, но лес словно смывается. Как краска, смытая с холста под дождём, всё это соскальзывает в небытие и превращается в длинный узкий переулок — тёмный, грязный и опасный. Откуда-то сверху капает вода — с ржавых пожарных лестниц и побитых водосточных труб, — смешиваясь со стекающим грязным дождём.
Пока остальные идут по переулку, он ползёт за ними на животе.
Переулок выходит на длинную улицу — тёмную и грязную; ночью горят костры в бочках, разбрасывая искры и освещая разваливающиеся вокруг condemned-здания. Зона боевых действий, — думает он, — апокалиптическая.
Справа — большой участок, огороженный сеткой-рабицей, но рассмотреть подробности за ней не удаётся. За ней что-то движется — непонятно что.
Вокруг разбредаются другие — дети, — рассыпанные по улице и участкам, все в ужасающей грязи и запустении, одетые в грязные лохмотья, выглядящие так, словно прожили в этих ужасных условиях очень долго.
Сидя в заражённой луже под падающим дождём, грустная маленькая девочка, которую он не узнаёт, отводит грязь и дождевую воду с лица такими же мокрыми и грязными ладошками.
— Никто не придёт, ведь правда? —
спрашивает она — большие карие глаза медленно моргают на него, глаза, в которых некогда жили невинность и прелесть.
Он продолжает ползти — и хотя хочет встать, не может. Едва хватает сил тащиться по скользкому и слизистому цементу, залитому дождевой водой, мусором и обломками.
— Никто даже не ищет, —
говорит маленькая замарашка.
— Ведь так?
— Что я здесь делаю? —
задыхается он.
— Что мы все здесь делаем?
Девочка прикрывает левый глаз рукой, а указательный палец другой прижимает к губам.
— Тс-с-с.
Он ползёт ещё через лужу под непрекращающимся дождём. Повсюду такая грязная вода. Справа кто-то или что-то хватается за секцию сетки-рабицы — с силой трясёт её и издаёт низкое рычание.
Свет ближайшего костра выхватывает из темноты ещё детей — сбившихся в кучу, наблюдающих за ним. В этом жутком месте — особая разновидность зла.
И оно довольно.
Ещё вопли агонии эхом разносятся по темноте и дождю.
Остальные — его друзья — по-прежнему здесь и по-прежнему обнажены, — но теперь стоят в конце улицы в сложных и пугающих головных уборах с изображением странных гибридов животных и демонических лиц.
И все они покрыты кровью.
Из-за его спины голос шепчет одно слово.
«Возрождение…»
Джоэл увидел его ещё издалека. Спасаясь от могилы и от того, что наблюдало из-за деревьев, он был уже на полпути вниз по склону, когда заметил: за его машиной припаркован старый, видавший виды «Джип Ренглер». Худой мужчина в длинном чёрном плаще-дастере, высоких ботинках и чёрной вязаной шапке прислонился к нему, скрестив руки на груди, — тёмная одежда отчётливо выделялась на фоне белизны.
Джоэл был ещё в нескольких шагах, когда мужчина поднял голову.
Трент.
Нет больше «ирокеза», пирсинга и панковских нарядов, — но лицо и грустные синие глаза — те же, только старше и жёстче. Кожа смуглая и задубевшая — так выглядит тот, кто проводит непомерно много времени на солнце; морщины на лице глубже и многочисленнее, боль в нём более явная и очевидная, чем в юности. Из-под шапки торчали пряди — почти полностью серебристые.
— Времени немного, — произнёс он тем же тихим голосом, который Джоэл помнил.
— Начинаю думать, что его всегда было немного.
— Как плечо?
— Болит. — Джоэл подошёл ближе. — Это был ты?
Трент смотрел мимо него на холм.
— Ты спас меня под дождём?
— Я держался на расстоянии до тех пор, но они бы тебя убили.
— Ты теперь такой крутой?
Трент оттолкнулся от «Джипа» и, ни слова не говоря, обнял Джоэла крепко. Для Джоэла это было неожиданно, — но он принял объятие, ответив тем же. Иначе было нельзя.
— Почему ты не пришёл ко мне раньше? — спросил Джоэл.
— Время должно было созреть. — Трент отпустил его и снова устремил взгляд на холм. — Ты ещё не был готов меня видеть.
— Что за существа там, наверху?
— Как, по-твоему? — Он направился к «Джипу». — Пошли.
— А моя машина?
— Оставь.
— Но—
— Оставь. — Он обернулся — лицо невозмутимо. — Нужно двигаться. Сейчас.
— Куда мы едем?
— Прямо сейчас.
— Извини, если я не в самом доверчивом настроении, — сказал Джоэл, дрожа — от холода или от чего-то большего. — Но только что разговаривал с женщиной, которая умерла два года назад.
Если эта информация его и задела, Трент не показал вида.
— Поэтому спрошу ещё раз. Куда мы едем?
— Немного глубже в кроличью нору.
— Прямиком в Страну чудес, да?
— Не совсем то же самое путешествие, — сказал Трент, — но тебе нужно знать то, что знаю я.
— А потом?
— Дьявол нуждается в смерти.
Джоэл искал в лице Трента хоть намёк на иронию — не нашёл. Ничего не ответив, он обошёл «Джип» с пассажирской стороны, открыл дверь и залез внутрь.