Когда взрослеют сыновья

— Как я могла такое забыть, — промямлила Аминат. Она совсем пала духом. И даже не нашла в себе сил притвориться перед Патасултан, что ей все было известно, но по каким-то (тайным) причинам она не могла в этом никому признаться.

«Почему они от меня скрыли? Или считают меня жадной? — рассуждала она сама с собой. — Ничего, мы еще посмотрим, кто жадный». И Аминат, глядя в глаза Патасултан, спросила с вызовом:

— Вот ты, сколько ты даешь на памятник?

— Не знаю, сестра Аминат, — уклончиво ответила Патасултан. — Посмотрю и налево, и направо… Как говорится, не выскакивай вперед и не оставайся в хвосте. Как люди, так и я.

— Я даю пятьсот! — заявила Аминат и, оставив ошарашенную Патасултан на дороге, удалилась, гордо вскинув голову.

Довольная тем, что сразила хотя бы одну Патасултан, она несколько успокоилась. Но когда увидела невозмутимого Шапи и вспомнила, как они провели и обошли ее, обида вспыхнула в ней с новой силой.

— Я пришла поблагодарить тебя, сынок, — с ядовитой ласковостью начала она. — Не знала я, что вы уже списали меня на тот свет. Спасибо тебе от всей души.

— В чем дело, бабушка? — И Шапи отложил свою работу.

— Вы на собрание ходили? Ходили. Комиссию, чтобы сделали памятник, выбирали? Выбирали. А мне — ни слова. Забыли, кто в доме старший? Почему со мной не советуются, когда строят памятник моему мужу и сыновьям? Почему я узнаю об этом последней в ауле да к тому же от чужих людей?!

— Бабушка, успокойся, мы совсем не хотели тебя обидеть. Мы… мы просто еще не успели сказать. — И, желая отвлечь ее, поспешно добавил: — Вот и рисунки. Машид прислал. Хочешь посмотреть?

— Вабабай! Уже и рисунки получил! А мне ни слова.

— Только что пришла бандероль, — оправдывался Шапи.

— Какая бан… бом… бомба… роль! При чем тут бомба! — испугалась Аминат.

— Да рисунки, — от души расхохотался Шапи. — Они пришли по почте вот в таком пакете.

— Вай, радость моя, Машид, — растрогалась Аминат при виде пакета от внука. — Ты не стал бы так поступать со своей старой бабушкой. — Она вытерла свои сухие глаза кончиком платка. — В прежние времена все важные дела решались стариками. Не мешало бы вам знать одну притчу. Когда хучадинский хан Шамхал покорил хунзахское ханство и обложил его данью, он повелел уничтожить всех стариков, потому что знал — именно в стариках сила. Но в ауле Мачада людям удалось спрятать одного самого умного старца по имени Шихмагомед. И спросили его, как избавиться от ненавистного хана. «А что чаще всего делает хан?» — в свою очередь спросил старец. «Чаще всего он выходит на балкон своего высокого дворца и смотрит, не поднимается ли против него народ». — «Так найдите смельчаков, которые сумеют подобраться к дворцу и подрубить опоры его балкона», — ответил старец. Смельчаки, конечно, нашлись. И хан вместе с балконом рухнул вниз и разбился о скалы. Так мудрый старец спас народ от поработителя. Недаром, когда врагу желали зла, говорили: «Пусть в вашем роду переведутся старики». А теперь старых везде затирают… Ну да ладно, хватит об этом, — оборвала себя Аминат и перешла на другую тему: — Вот тебе груш Мугминат прислала, она очень хорошая девушка. Слушай, — зашептала старуха, оглядываясь, словно их могли подслушать, — я тебе скажу, только ты никому не говори. Машид прислал ей письмо.

«Я-то не скажу, а ты, наверное, уже всему аулу сообщила, пока дошла до меня», — с добродушной усмешкой отметил про себя Шапи.

— Чему ты улыбаешься, сынок? — насторожилась старуха. — Знаешь, мне это очень не понравилось. Не дай бог, чтобы он в нее влюбился.

— Почему же, бабушка? Ты же только что сказала, что Мугминат хорошая девушка.

— Вай, ты ничего не понимаешь. Ешь лучше груши. Ах, какие мягкие, а кожура тонкая, кажется — так и брызнет сок. Разве я скажу о ней худое? Но… — Аминат совсем придвинулась к уху Шапи и зашептала многозначительно: — С девушками их рода нам не везет. Вот ее мать, Хамиз, была засватана за Алибулата, и любили друг дружку, а что получилось…

— Так ведь то война, — возразил Шапи.

— А что получилось? — не слушая его, продолжала Аминат. — Даже свадьбу не успели сыграть. А какой дом мы для них построили! И все зря. А Хамиз, бедняжка, все ждала, все надеялась, даже после того, как собственными глазами увидела в Балашове его… его… — тут Аминат смолкла, словно у нее судорогой перехватило дыхание, но, справившись с собой, продолжала: — Могилу Алибулата. Семь лет она не выходила замуж. А что такое для девушки семь лет? Да еще каких лет! За это время можно стать старухой. Я сама уговорила ее выйти замуж. Но в день ее свадьбы Алибулат, мой старший, мой первый, мой самый драгоценный сын, словно умер для меня во второй раз и теперь уже навсегда. Ни одной матери не пожелаю испытать того, что пережила я.

И Аминат заплакала, схватившись руками за голову в своем вечном черном платке и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Бабушка, родная! — Шапи вынул из кармана платок и стал вытирать ей слезы, как маленькой. — Тридцать лет прошло, как мы победили, а ты все плачешь. Вот почему мы и скрыли от тебя про памятник. А еще говоришь, зачем выискивать новые зерна в старой скирде.

— Прости меня, сынок, — неожиданно твердо сказала Аминат, и глаза ее, только что плачущие, сухо блеснули. — Но вы должны знать о горе, что мы испытали. А горе матери, потерявшей сыновей, ничто не может излечить, даже время. Наоборот, с годами оно только усугубляется. Когда началась эта проклятая война, Хамиз уже носила платок — наш подарок. Осенью наметили сыграть свадьбу. Но тут война! У меня хоть Ахмади вернулся живой. А Умужат потеряла всех; правда, и были у нее только муж да единственный сын. Осталась она с дочерью, как кукушка с одним яйцом. А разве можно в семье без мужчины? Даже кошка, выросшая в доме вдовы, не ловит мышей. Понемногу стали возвращаться с фронта мужчины. Стали мы уговаривать Хамиз, чтобы вышла замуж. А она и слышать не хочет. Как-то рано утром, тебя еще на свете не было, возвращаюсь с родника и вижу — возле заброшенной сакли двоюродного брата Байсунгура сидит на земле солдат и голову на руки уронил. Сам-то хозяин, знаю, погиб где-то под Курском. Жена его, такая тихая ласковая женщина, словно ласточка, сидящая в гнезде над своими яичками, ушла в трудовую армию рыть окопы, заболела воспалением легких и умерла. Смотрю я на солдата и думаю: кто бы это мог быть? А потом как осенило меня — да это же их сын Хасбулат! Он ушел из аула совсем мальчишкой, еще ни разу не бритым, как мой Ахмади. Окликнула я его. Он узнал меня, обнял и зарыдал как ребенок.